Поделюсь я добротой души,
Лишь бы не попасться в паутину,
Будут «в благодарность» суд вершить,
Или нож вонзят, украдкой, в спину…
Я всегда на помощь прибегу,
Лишь бы вы коварством не платили,
Я в ответ ведь, ничего не жду,
Так зачем меня вы «укусили»…
Как никто умею я прощать,
Лишь бы повторить не захотели,
От обид навек мне замолчать,
Видимо придется… на пределе…
Ради вас последнее отдам,
Лишь бы не сказали: - Фу, как мало,
Не найдете даже по следам,
Я для вас быть ангелом устала…
Бывают люди… вроде умные бесспорно…
Оскалом «искренним» блестят, куда ни глянь…
Так почему же их извилин вязь упорно
Слагается в простое слово «дрянь»?))
Благородный человек остается таковым всегда - невзирая на жизненные обстоятельства и окружение. От него никогда не услышишь оправдания: «Жизнь такая…».
Вообще я не ханжа. Понимаю и уважаю разные новомодные течения. Не раздражают меня дреды, штаны с мотней, юбки чуть ниже пупа, да и другая одежда нынешней молодежной тусовки. К постоянному, ежевечернему:"бум, бум, бум", у соседки за стеной, я то же отношусь с легкостью, считаю что любая музыка имеет право на существование. Ведь каждому свое. Не могу только понять и осмыслить приоритеты настоящего поколения. Молодые, губастые и как на подбор «длинногривые» девушки, все, как одна, мечтают выйти замуж за олигарха. Гламур иногда бьет все рекорды. Накачиваю, качают, наращивают и удлиняют все, что при рождении дали мама и папа. Становятся похожи на диковинных зверей, старающихся забраться повыше, и если это получается, забывают все простые человеческие отношения, выставляя вперед негатив и злость. Время стирает из сердец людей все простые, не приложные, нравственные ценности-любовь, дружбу, понятие-семья, отношения мужчины и женщины, романтику, желание стать матерью… Остаются-меркантильность, цинизм, карьеризм, лень, не здоровый эгоизм и инфантильность… в общем я не ханжа, и наверное уже старею… но не хочу чтобы наши дети стремились только к материальному достатку. Пусть у них будет полна душа, доброе сердце, мудрые мысли, нежность в руках! Ну, а материальное они заработают:)
Будь рысак ты, пони или мерин,
Или конь педальный средних лет,
Каждый, кто сейчас грустить намерен -
ПУСТЬ НЕ ЖДЕТ, В ГОД ЛОШАДИ ПОБЕД!!!
Кошкам незнакомо чувство вины. Этим они похожи на женщин. Но кошка хотя бы знает, что такое тапком по попе.
Мы дети Космоса. И наш родимый дом
Так спаян общностью и неразрывно прочен,
Что чувствуем себя мы слитными в одном,
Что в каждой точке мир -- весь мир сосредоточен…
И жизнь -- повсюду жизнь в материи самой,
В глубинах вещества -- от края и до края
Торжественно течет в борьбе с великой тьмой,
Страдает и горит, нигде не умолкая.
Отец умирал долго. Сначала это было не так заметно, врачи давали надежду, он смеялся, шутил и все так же читал любимую книгу в больничной палате. Но что-то в нем уже неуловимо изменилось. Он мог сказать какую-нибудь сущую глупость, сделать неожиданное движение и через секунду забыть об этом. Но мне хотелось верить врачам, что я и делал, закрывая глаза на возникающие странности в поведении. Только потом, вспоминая все снова, я понял, что замечал эти перемены, но убеждал себя в том, что все в порядке вещей.
Диагноза как такового не было. Просто пожилой человек, жалующийся на отсутствие аппетита и плохое самочувствие. Возможно, врачи понимали, что его уже не спасти, а, может быть, упустили что-то важное, ставшее моей личной трагедией. Я навещал его редко, постоянно мешали какие-то нерешенные вопросы то на работе, то в семье, то где-то еще. Хотя стоит ли об этом говорить? Неуместное, позднее раскаяние.
Когда мы сталкиваемся со смертью, будь она мучительно долгой или резкой, на разрыв, мы всегда обращаем свою память вспять, на прежние ошибки. Словно какая-то вина давит на нас изнутри, заставляя каяться в каждой ссоре, любом неосторожном слове или налете равнодушия. С долей самобичевания мы проигрываем в себе все эти сцены вновь и вновь, хотя бы так, в мыслях пытаясь исправить все сделанное нами.
Я всегда был эгоистом. Увлеченный самим собой, я мало ценил этого человека и, наверное, мало его знал. Я не был образцовым сыном и вряд ли оправдал его надежды или смог заслужить гордость. Даже в последние дни я придумывал оправдания, чтобы не ехать к нему в больницу, где удушающе пахло лекарствами, старостью и чем-то еще, вызывающим легкие приступы тошноты. Где низкий грязно-белый потолок вдавливал в пол живых людей. Хотя был ли это потолок или ядовитая концентрация боли и страдания, я не знаю.
Мне было жаль отца. Но что такое жалость, если не осознание того, что мы - в одной лодке? Я говорю не про ту жалость, о которой мы рассуждаем за чашечкой чая, как того требуют правила приличия, а о той, которая отзывается в нас комом в горле и тревожно сжавшимся сердцем, я говорю о сострадании. Мы всего лишь тянем на себя одеяло мира, жадно примеряя боль и страдания других людей. Когда кто-то ломает руку на наших глазах, мы непроизвольно хватаемся за свою, уже почти чувствуя боль, смещение костей, слыша резкий хруст и остро понимая собственную хрупкость. Сострадание. Эгоистическое желание потребить весь мир, потрепанным халатом одеть на собственную душу.
Перед самой смертью я успел забрать его домой. Болезнь к тому времени уже почти поглотила его. Уже не он, только она сидела на заднем сиденье моей машины и смотрела в одну точку, почти не способная пошевелиться, как-то комично, от чего мне было еще горше, заваливаясь на бок, пока я вез его к себе. От машины я на руках отнес его до постели, понимая, что сам он уже никогда не встанет на ноги. Я нес, удивляясь его легкости, будто бы вместе с жизнью его тело тоже начинало испаряться, становясь почти невесомым.
Саму смерть я не забуду никогда. Этот мужчина, который всегда, еще с детства казался мне огромным и сильным, словно бы засох под тоненьким покрывалом, стал меньше, провалился в матрас. Он кричал и плакал, его лицо искажали гримасы то ли боли, то ли отчаянья. Он то выл на одной ноте, то надрывно хрипел, выгибаясь в судороге. Это было страшно, но было и другое, вызывающее во мне леденящий ужас, превращающийся в озноб, заставляющий волосы на голове подниматься. Его взгляд. Я смотрел ему в глаза и видел в них такую огромную пустоту, что мне казалось, словно человека, которого я знал, уже давно там нет, а бьется и извивается на простынях уже что-то другое, чужое, незнакомое.
Когда он умер, я долго сидел возле его тела, не способный оторвать взгляд он неестественно ввалившейся щеки, от этой гротескной ямы на его лице. Слезы были, но не на глазах, они назревали горечью и скапливались глубоко внутри, готовя во мне место, где и останутся навсегда. Так проходил час за часом, надо было вставать, вызывать службу, забирающую мертвых, и договариваться о похоронах, но я сидел, разрываясь между страхом прикоснуться к нему в последнем прощании и невозможностью просто уйти.
А окончательное понимание произошедшего наступило тогда, когда специальная машина все же подъехала и моего отца, завернутого в ту самую простынь, на которой он умирал, двое мужчин небрежно сбросили на грязные носилки. В этом было столько прозаичности, пошлости, бытовухи, что во мне что-то треснуло, сломалось и я впервые заплакал.
Мой отец умер. Но я всегда был эгоистом, я умер вместе с ним.
Душа - это стена. Увешанная портретами дорогих нам людей, одни из которых мы забываем за давностью или ненужностью, к другим - возвращаемся снова и снова, чтобы осторожно провести кончиками пальцев по шершавой теплой поверхности своей любви. Стена, исписанная вдоль и поперек отрывками любимых стихов, цитатами, сумевшими поддержать нас в сложную минуту, словами, сказанными прицельно, глубоко, самыми важными и не сказанными никогда, но все равно существующими на этих стареньких обоях, на которых уже почти неразличимы нарисованные облака. Стена, в паре мест пошедшая россыпью трещинок, с ссыпающейся где-то штукатуркой - следами самых сильных ударов, с которых мы бережно отряхиваем пыль и пытаемся замазать вязким временем, чтобы вернуть хотя бы иллюзию былой целостности. Душа, это стена, к который прислонились мы спиной, чтобы - выстоять. Чтобы жить, любить, дышать, сражаться, падать и снова вставать, уставшей рукой опираясь о стену. И чтобы однажды превратится в птицу и, легко расправив крылья, ощутить упругими перьями пролет высоты. Потому что душа - это окно…
Раньше, когда у людей были вопросы, они задавали их Господу, а теперь- Википедии
Когда я гуляю по белому свету,
Мне часто
встречаются
люди-предметы:
Человек-бумажка,
человек-икона,
Человек-придаток
-своего-телефона…
Как странно,
что в наш
человечный век
Так редко
бывает
«человек-человек».
В 5 классе детям на уроке русского языка дали задание написать сочинение на тему: «Выдающийся человек». Кто-то написал про Гагарина, кто-то про Чапаева и Пушкина. А Илья начал свое сочинение словами: «Для меня самый выдающийся человек - это мой папа…» И хотя в сочинении не было написано ничего особенного, его забрали в фонд школы, а папу пригласили в школу, так как учительнице очень хотелось на него посмотреть… Уважение и любовь ребенка купить нельзя. Хотелось бы, чтобы взрослые почаще помнили об этом… А еще очень хочется, чтобы у каждого был папа, которого бы ребенок считал выдающимся человеком, пусть даже в рамках только своей семьи…
Тот кто коптит небо - на него не смотрит.
Никогда не понимал людей, которые не говорят по-русски…
Все мы не без греха… Со своими плюсами и минусами. И судить берёмся иногда лишь по словам. И, что интересно, не видя собеседника, его глаз, усмешки, либо горечи… По-моему мнению, ничто не говорит о человеке, как его ПОСТУПКИ. Можно сколько угодно писать красивые и правильные слова, ругаться, злословить, но это всё - внешняя мишура. Вспоминается один недавно прочитанный рассказ Ю. Пахотина о девушке, которая, стоя в очереди, злобно кричала на мужчину, нечаянно испачкавшему её пальто. «Как человек живёт с такой злобой в сердце», - говорили о ней окружающие. Через некоторое время, оказавшись на улице, она стоя на коленях - спасала мужчину, которому стало плохо с сердцем. После того, как мужчину увезла скорая, девушка сняла грязное пальто, накинула на руку и пошла на остановку…