Мы всегда хотим большего, поэтому никак не начнём с малого.
В несовершенном, но исправно работавшем механизме, вывернутом на максимальную мощность, вдруг что-то заклинило, сбилось, истерично зазвенело и стихло. И все полетело в чертям.
И тогда она стала бегать под проливными майскими дождями, неловко закрывая руками грудь, бесстыдно просвечивающую сквозь намокшую рубаху, хохоча, шлепая ботинками по лужам и сбивчиво шепча где-то внутри про себя: «Господи, Господи, какое счастье, какое счастье огромное, Боже, спасибо, спасибо…» Тогда она стала с неприкрытым удовольствием, смакуя, истинно по-гурмански наслаждаясь, кушать круассаны с шоколадом под оглушительную рок-оперу московского заката; тогда она стала танцевать и носиться вприпрыжку, случайно встречая за барной стойкой человека, за которым так жадно наблюдала много дней подряд, затаившись по ту сторону экрана - каждый день, утро за утром, от пятничного концерта до пятничного концерта - и у него оказались тончайшие аристократические пальцы, и детские губы, и нежная кожа - он был беззащитен и улыбчив и совершенно к ней равнодушен.
Да, она пошла вразнос.
Вразнос, в загул, вдребезги, в стельку, ввысь. Отдать швартовы. Всё. Её не удержать. Ее понесло. Теперь сам черт ей не брат - он ей друг, она треплет его за корявые рожки и целует в черный пятачок.
Ох, как ей хорошо.
Торжество жизни над смертью, торжество правды над ложью, торжество свободы над к-чертовой-бабушке-все-ваши-гребаные-предрассудки.
О, в ее сердце плещется соленое регги, в ее волосах путается лучами сладкое солнце, и что-то изнутри тяжело дышит и жаждет выхода. Она пьет алые вина, ходит босая и каждый день смертельно влюбляется в новых мужчин, и все они оказываются почему-то блондинами. «Oh! She’s mad!" - ослепительно улыбаясь, цедят сквозь зубы блондины, целуют ее в зарумянившуюся от смущения щеку и исчезают в пространстве.
Бедная, бедная, запуталась в сюжетных линиях красивых восточных сказок.
Она снова разучилась чувствовать время. Да оно, собственно, никогда для нее не было по-настоящему живым, но, подобно жутким призракам, заставляло себя бояться и этим удерживало власть над нею. «Время придумали те, кто боится Вечности,» - решила она и отправилась в круиз по другим реальностям. Ночью ей снятся разбитые кассеты и незнакомые мужчины. В томительном, пряном, несказанно-ароматном летнем мраке она чувствует дыхание Ветра Перемен.
Боже, как ей хочется броситься кому-нибудь на шею и пропасть.
И оттого в истерике, в ужасе, в холодном поту, с нечеловеческой скоростью она решает какие-то страшно важные проблемы и пишет ужасно сложные работы, в последнюю секунду влетая, врываясь и успевая, и на самом пике, со стучащим в висках пульсом, жарко выдыхая: «Боже мой, я чувствую жизнь!»; и потому, оказавшись в логове смерти, пропахшем хлоркой и отчаянием, с цветами и конфетами для человека, который, казалось, смертельно болен, она так легко, не касаясь земли, убегает оттуда, узнав, что он выписан домой на выходные, и с наслаждением поедает приготовленные конфеты, сидя в парке на гранитной плите и беззастенчиво дрыгая ногами. И потому она не верит больше в проблемы, а верит - как и всегда - только в то, что большая и захватывающая дух Слава ждет ее за первым поворотом направо, по переулку наверх, у зеленого дома, вот только ей сейчас некогда, ей нужно еще купить хлеба, а Слава никуда не денется, раз уже предназначена Богом.
Девочка моя, да ты больна.
О да, она любит, любит, вот только снова опаздывает поезд с владельцем ее любви, а может, он уже в городе, и его телефон уже давно в ее записной книжке, вот только ей пока некогда, она готовится к экзамену по музыке, а потом поглядим.
…Только вдруг небо наливается сизым, и несбыточность надежд оседает пылью и уже никогда не покидает сердечных стенок, и ее добрый друг, ставший похожим на истинного Золотого мальчика, говорит, что он с ней воюет, и снова в голову приходит абсурдная и нелепая мысль, что после лета будет осень - ну, разве не идиотизм?..
И счастливо поломанный механизм крякает, издает свистящий звук и снова потихонечку набирает скорость, стучит и снова не знает отдыха, хоть и внутри навсегда остается странный гул - как знак того, что вряд ли когда-нибудь все будет как прежде.
24 мая 2003 #жж #архив #полозкова
Моя нежность по венам бродила, прорываясь не там и не с тем… Цианидом в стакане горчила возбуждая цинизма портвейн… А ты пил ее залпом, запоем… С наслаждением… Не замечал! Как горело и плавилось горло, как в груди разрастался пожар!.. Тебе нравилась райское пойло, - ароматом вчерашней весны, - перезревшей сирени раздолье и полынные нотки грозы… Ты глотал эту сладкую муку, янтарями искрились глаза, как хотелось поверить, блин, сука!.. Что за нас с головой небеса! Как хотелось безумного взгляда, сумасшедшего яда в крови …Чтоб по нервам… по кончикам… градом!!!В блеске молний взрывались миры!.. Пригубила шальную отраву!-Угодила в смертельный капкан… И теперь я горящая лава!.. Ты потухший до срока вулкан.
Ты представить себе не можешь, на что способен человек, который наконец-то понял, что у него нет другого выхода.
Макс Фрай
Наши близкие не умирают,
Возвращаются тёплым дождём…
Возвращаются даже из рая,
Чтоб увидеть, как любим и ждём…
Пробежав по садам и по полю,
Напоив и цветы и леса,
Подышав родным воздухом вволю -
Поднимаются в высь - в небеса…
Поднимаются в высь - испарением,
Превращаясь в облако вновь,…
И опять… проливаются ливнем,
Чтоб увидеть нашу любовь…
Наши близкие - не умирают…
я был - стакан: не полон, и не пуст.
я начат был, и не имел конца!
но чувство к ней (новейшее из чувств!)
преувеличило черты
лица.
глаза казались пропастью, а рот
был цветом схож с рассветом за волной,
и голосом волнительней всех нот
он бережно боролся с тишиной.
я был лишен гордыни и стыда!
мой мир привычный стал ничтожно мал.
я убегал в другие города -
но, черт возьми, и в них ее встречал!
я не хотел.
я убивал как мог
ее в себе, с жестокостью войны -
мне было чуждо с головы до ног
любое проявление весны!
_
я победил.
все кончилось во мне,
и там где не ощущал границ,
росла стена, стремительно из вне,
ее лицо мешая
среди лиц.
Вкус удовольствия не бесконечен, может приесться, а может иссякнуть!.Не отвергайте желаний досрочно! Так же как после, гоняться не надо!
Вся наша правда - частица правды.__ «В пустыне всё-таки одиноко.
А где же люди?"__ сейчас неплохо услышать эхо - в нём нет бравады.
Ты помнишь? - «И тополя уходят» - ты помнишь? - «след их озёрный светел,
но тополя оставляют ветер», а ветер - эхо в твоих ладонях.
И это лучше, чем змей шипенье, но яд змеи не из этой сказки,
ей скрыть бы лица посмертной маской и будет тихо на удивленье,
а правда, как за семью замками в той хате с краю, где окна целы,
и дым над крышей не ржавый - белый, не то, что снег на открытой ране.
Ты помнишь? - «ветер оставил эхо», а завтра - «мир светляков нахлынет»,
осветит лица под слоем грима и всем достанется на орехи.
Не важно, что ты не знаешь идиш, не важно то, что и я не знаю,
бывает волк покидает стаю, а вот шакалы меняют имидж.
То перекрасятся в миротворцев, посмотришь - истинный «воин света»,
но, как астматик, кряхтит планета, когда он гонит пургу без лоций.
Посмотришь - вот он на общем фоне, и только что все сказали «здрассьте»,
а завтра падаль дохнёт из пасти, и руки в ноги - «нас не догонят».
Оплавлен колокол интернета, по ком звонит он - потом отыщут,
а день настанет и будет пища - фейсбук распухнет от чёрных меток.
Я знаю, ты от всего устала, игра ведётся вне монитора,
но не кричат там - «Держите вора!» ни царедворцы, ни их вассалы,
не им дома разрывает в клочья, не им бинтов не хватает свежих,
покуда ходит такая нежить, молись, кто может - «Спаси нас, Отче».
И даже пуля не будет дурой, раз на прикладе слова - «за сына»,
тавро на каждой, кровавит имя, в ней сам свинец изменил структуру.
Но я так думаю - Бог всё знает, взирая молча на всю «потеху»,
он просто учит в игре без правил, как скинув плесень, стать человеком.
Уж, Он-то видит, когда в ракушке запрятан жемчуг и тихо дышит,
и ты не бойся, Он всё услышал и сам заводит твою кукушку.
Ты помнишь? - «мир светляков нахлынет», чтоб эхо ветра плыло по рекам,
как на ладьях, из варяг, да в греки, и станет садом твоя пустыня.
Я в это верю, не зря построен блокпост на самом переднем крае,
и пусть брехливые шавки лают у стен рождённой, как Феникс, «трои».
Господь, прости… мне стало тяжело любить людей…
Быть может оттого, что я в тебя не верю
Или однажды разбудила в себе зверя,
Что был натаскан на подобие твоё… Убей,
Но я ни одному из них не открываю двери…
Господь, прости, я больше не хочу потерь,
Ударов в спину, лживых слов, бесчестий…
Возможно, что не в это время и не в этом месте
Должна была родиться я. Ну, что ж теперь…
Но, лгать не буду, у меня припрятан крестик…
Господь, прости… мне стало тяжело любить себя…
Быть может оттого, что человек я тоже.
И влезть бы в шкуру пса… В его то коже
Я верила б в людей сильнее, чем они в тебя.
И рвала бы зубами тех, что пахнут злобой, Боже.
Господь, прости, но если встанут на пути
Тебя ль во имя или же вооруженные наукой,
Вокруг себя разруху сеющие, люди-суки,
Я зверю волю дам и, Господи, прости,
Восстану против них… пусть тоже стану сукой…
Не обижайте стариков, не унижайте
Ни словом злым, ни хмурым взглядом,
За мудрость и преклонный возраст уважайте,
Оберегайте, будьте рядом.
Здоровья крепкого им искренне желайте,
Заботу и любовь дарите,
Как можно чаще от души их обнимайте,
За жизнь и мир благодарите.
Чтоб уметь одобрять и восхищаться, многим нужно над собой подняться.
Я тебе напишу много тысяч счастливых ночей,
Чтоб листать их небрежно, не зная ни счёта, ни края,
Как листает под вечер их ветер, с деревьев срывая,
Как листает их старенький Моцарт при свете свечей,
Вспоминая, как юная Вена кружилась пред ним
В белой пене кружавчатых юбок и взбитых десертов,
Седовласый сатир улыбается пачке конвертов -
Это Пушкин на старости лет снова кем-то любим,
Я напомню тебе сотню тысяч весомых причин,
Объясняющих, что не бывает конца у историй,
Даже если порой жизнь пытается с этим поспорить,
«А потом они все жили счастливо», - лучший зачин.
Скоро выпадет снег. Приглушит слишком чёткие звуки,
Станет фоном для тушью начерченных веток и рун.
Сказки станут страшнее, из ночи протянутся руки,
Заскребутся в окно, заскрипят в темноте по двору.
Жизнь замедлит свой бег по древесным стволам и по венам,
Встретишь в зеркале взгляд - и увидишь внимательный лёд.
Снег приходит, как смерть - неожиданно, но непременно,
К тем, кто ловит приметы всю осень, и к тем, кто не ждёт.
Ты услышишь в ночи звук далёкой и странной охоты
И увидишь наутро следы слишком узких ступней…
Скоро выпадет снег, и начнётся другая работа
Для хранителей песен и смыслов, дверей и огней -
Всё, что было раскрыто весной и наполнено летом,
Всё, что осенью вызрело, надо укрыть и сберечь.
А в груди уже бьётся, пока даже нам незаметный,
Холодок предвкушенья никем не обещанных встреч.
С кем торить нам дороги по белому, набело, снова,
С кем потом у огня согреваться до самого дна?
Скоро выпадет снег. Я готов, ты готов, мы готовы.
С каждой ночью темнее. Всё правильно. Скоро зима.
Я боюсь, что наступит мгновенье,
И, не зная дороги к словам,
Мысль, возникшая в муках творенья,
Разорвет мою грудь пополам…
Все «в образе». Вокруг одни «звезды». И все требуют признания. А затем «звезды» умирают превращаясь в удобрения. Многие и умирают «в образе», думая что «звездный образный навоз» будет цениться дороже.