Возвысилось важно родное «авось»,
Беспечность и ложь процветают.
С бездушьем сражаться приходится врозь…
А люди, увы, погибают…
опять погибают.
Бабочка
I Сказать, что ты мертва?
Но ты жила лишь сутки.
Как много грусти в шутке
Творца! едва
могу произнести
«жила» - единство даты
рожденья и когда ты в моей горсти
рассыпалась, меня
смущает вычесть
одно из двух количеств
в пределах дня.
II Затем, что дни для нас -
ничто. Всего лишь
ничто. Их не приколешь,
и пищей глаз
не сделаешь: они
на фоне белом,
не обладая телом,
незримы. Дни,
они как ты; верней,
что может весить
уменьшенный раз в десять
один из дней?
III
Сказать, что вовсе нет
тебя? Но что же в руке моей так схоже
с тобой? и цвет -
не плод небытия.
По чьей подсказке
и так кладутся краски?
Навряд ли я,
бормочущий комок
слов, чуждых цвету,
вообразить бы эту
палитру смог.
IV На крылышках твоих
зрачки, ресницы -
красавицы ли, птицы -
обрывки чьих,
скажи мне, это лиц,
портрет летучий?
Каких, скажи, твой случай
частиц, крупиц
являет натюрморт:
вещей, плодов ли?
и даже рыбной ловли
трофей простерт.
V Возможно, ты - пейзаж,
и, взявши лупу,
я обнаружу группу
нимф, пляску, пляж.
Светло ли там, как днем?
иль там уныло,
как ночью? и светило
какое в нем
взошло на небосклон?
чьи в нем фигуры?
Скажи, с какой натуры
был сделан он?
VI Я думаю, что ты -
и то, и это:
звезды, лица, предмета
в тебе черты.
Кто был тот ювелир,
что, бровь не хмуря,
нанес в миниатюре
на них тот мир,
что сводит нас с ума,
берет нас в клещи,
где ты, как мысль о вещи,
мы - вещь сама.
VII
Скажи, зачем узор
такой был даден
тебе всего лишь на день
в краю озер,
чья амальгама впрок
хранит пространство?
А ты лишаешь шанса
столь краткий срок
попасть в сачок,
затрепетать в ладони,
в момент погони
пленить зрачок.
VIII
Ты не ответишь мне
не по причине
застенчивости и не со зла, и не затем, что ты мертва.
Жива, мертва ли -
но каждой божьей твари
как знак родства
дарован голос для
общенья, пенья:
продления мгновенья,
минуты, дня.
IX А ты - ты лишена
сего залога.
Но, рассуждая строго,
так лучше: на кой ляд быть у небес
в долгу, в реестре.
Не сокрушайся ж, если
твой век, твой вес
достойны немоты:
звук - тоже бремя.
Бесплотнее, чем время,
беззвучней ты.
X Не ощущая, не дожив до страха,
ты вьешься легче праха
над клумбой, вне
похожих на тюрьму
с ее удушьем
минувшего с грядущим,
и потому
когда летишь на луг
желая корму,
приобретает форму
сам воздух вдруг.
XI Так делает перо,
скользя по глади
расчерченной тетради,
не зная про
судьбу своей строки,
где мудрость, ересь
смешались, но доверясь
толчкам руки,
в чьих пальцах бьется речь
вполне немая,
не пыль с цветка снимая,
но тяжесть с плеч.
XII
Такая красота
и срок столь краткий,
соединясь, догадкой
кривят уста:
не высказать ясней,
что в самом деле
мир создан был без цели,
а если с ней,
то цель - не мы.
Друг-энтомолог,
для света нет иголок
и нет для тьмы.
XIII
Сказать тебе «Прощай»?
как форме суток?
есть люди, чей рассудок
стрижет лишай
забвенья; но взгляни:
тому виною
лишь то, что за спиною
у них не дни
с постелью на двоих,
не сны дремучи,
не прошлое - но тучи
сестер твоих!
XIV
Ты лучше, чем Ничто.
Верней: ты ближе
и зримее. Внутри же на все сто
ты родственна ему.
В твоем полете
оно достигло плоти;
и потому
ты в сутолоке дневной
достойна взгляда
как легкая преграда
меж ним и мной.
Кощунствовать не будем, господа… И глядя сверху в лужу теплой крови, провозглашать в коротком предисловье трагедию безвинного суда… В теории, лишь замысел творца, способен создавать людей из монстров… А в нашем театре жизни, очень просто, - закрыл сценарий вышел навсегда… Виновных нет, сюжет грешит по швам иллюзией, бездарных откровений… Хоть создавал его бесспорный гений, но каждый вносит что то и свое… и оттого наверно, лишен, первопечати, истинного смысла. .Вся наша жизнь, сплошная антреприза, в дешевых декорациях нуво… Так что же мы, отпетые рабы, завистливых патрициев придатки… Живем как раньше, пялясь на останки того, что с нами сделают? Увы!.. Критерий жизни,-общество, семья, воспетых удовольствий непотребство, как это все вместить в родное сердце… в котором, лишь любовь всегда права?..
Люди - это такие существа, которые никак не могут смириться с потерей того, к чему привыкли.
Мы помним Ваши голоса,
шаги, улыбки, силуэты.
Остались в памяти глаза,
привычки, жесты
и советы.
Вы были…
К жизни не вернешь.
Раскаты - рвущейся струною…
Надрывно выплакался дождь
в глухую полночь за стеною.
Подав во Храм
«за упокой»,
мы будто свиделись случайно.
Коснулись нежною рукой,
общаясь с тайною печально.
Небес неведомая гладь,
рождает светлое желанье -
по-русски
трепетно обнять
родных, дождавшихся свиданья.
Сквозь небо, хрупкое стекло,
касаясь вечною душою,
глядите тихо и тепло
на Землю…
ставшую чужою.
Мы едем в Дрёбак и Лильстрём - где хвойный лес и бури рек, где на туманный зимний фьорд ложатся молнии и снег, где воздух - соль и розмарин, где у кофейни ставят ель, чтоб опьянеть - не нужно вин, где солнце - словно акварель. Мы едем в Конгсберг и Молёй - где на зелёный шумный бор, увитый множеством огней, закрытый тенью чёрных гор, ложатся молнии и снег и расцветает тишина. Пора приветствовать рассвет и восклицать, что ночь - жива! Из темноты звучит оркестр - им управляет Эдвард Григ. Под рваной простынёй небес сгорают звёзды-фонари, а мы, придурки, рвемся вверх, расправить крылья и взлететь! Рассвет - огромный фейерверк. Планета отменяет смерть. Мы приезжаем в декабре в воздушный город из мечты, который нас уже отверг, но все равно явились мы, явились в утренний туман, в закатный вечер, в дождь и снег, чтоб рассказать, что жизнь - вода, что смерти больше в мире нет.
Мы едем в Дрёбак и Лильстрём - а, можно, в Омск и Красноярск.
Мы верим в жизнь. Мы ищем дом.
И дом, конечно, ищет нас.
В этом теплом июне мне было так холодно… Льдом прикрытое сердце кровило во сне… Я кусала кулак от досады, как голода. Порывалась бежать… все к тебе и к тебе… Ты, конечно не помнишь дождей чресполосицу и горячие ливни июльской жары… Как хотелось разверзнутой кожей наброситься, растекаясь по нервам, костям до земли… Чтоб забыть эту муть, эту боль неприкаянно я кричала во сне, не спала по ночам. А когда засыпала, то красное марево простиралась в пол неба, тянулось к глазам… Вот зима наступила и манит повторами… и так хочется мне под родное крыло… Чтоб прижаться, забыться, растаять как в омуте… Чтобы правда, - Все Было у Нас Хорошо!
милый мальчик, не плачься:
все это тоска и лень.
я жалеть не умею
- не выпросишь даже хлеба.
самолет, выполняющий
тысячу рейсов в день
по маршруту «на месте»
навряд ли коснется неба.
я не верю в слезы;
вся жизнь у тебя в руке!
и вот эти твои
«мне судьба не давала шанса»,
как слова собаки,
сидящей на поводке,
или тихий вой
подавляющей общей массы.
ты же личность, мальчик!
глаза поднимая ввысь,
ощути внутри бескрайность
своей вселенной:
я тебя наделила силой,
так что ты стоишь? - борись!
(за возможность
не проскакать эту жизнь бесцельно).
заточи стрелу!
поставь пред собой мишень!
попади в нее -
пусть на это уйдут недели:
самолет, выполняющий
тысячу рейсов в день
по маршруту «цель»
однажды достигнет цели.
_
я устала, мальчик,
тащить тебя до вершин,
ведь намного проще
достигнуть вершин полетом:
самолет выполняющий
сотый рейс до чужой души,
не достигнув места
обязан
сменить
пилота.
Искренним быть нужно с тем, кто слышит ритм твоего сердца, а молчать с тем, кто не слышит даже слов, сказанных от души.
Без тебя в этом мире снова декабрь,
И, похоже, он будет здесь каждый год,
Шов, тот который ты так старательно подворачивала и подшивала,
Ноет похлеще любых ветров.
И зима с белой кучей тряпья удирает дворами,
Город думает, что до утра спрячет снег,
А может и к чёрту его расстояния,
Я безумно хочу к тебе.
Нас не запомнили немые зеркала,
Про нас не спрашивали дни в конце недели,
И я уже совсем забыл, какая ты была,
Когда во всём признаться мы друг другу захотели.
Но трачу жизнь на три-четыре строчки про тебя,
Ухаживаю за твоей мечтой, что так непросто у меня осталась,
А может ты случайно или даже иногда,
Произнося чужое имя, мною ошибалась.
Может это действительно глупо,
Если надев поприличней сугроб,
Чья-то сутулая шахматная фигура
Мною тебя в этот вечер найдёт.
Счастлива ты или уже почти,
Мучалась или ни разу не вздумала,
Мне всего-то нужны - зрачки,
И примерно одна секунда.
Я не знаю, кто в комнате у тебя и что на твоей душе,
И с чего так уставился коридор,
Но вот в этом, таком небольшом декабре,
Я не смог, я устал, я пришёл…
Люди научились придумывать массу отговорок, чтобы избежать каких-либо усилий.
Людей на земле много, а совести таки на всех не хватает.
Не нужно быть за левых или правых,
Разрушив жизнь за чью-то из идей…
Я тихо повторяю: «Богу слава!»
И я всегда за Бога, и людей!
Есть две толпы, но зло у них на лицах.
И ненависть восстала, как стена.
Ты с выбором спешишь определиться,
А я за то, чтоб мир, а не война…
За то, чтоб никогда не унижались
Пред властью, чтоб кормить своих детей.
И чтоб за олигархов не сражались…
Давайте быть за Бога и людей!
Не проклинать врагов своих до гроба,
А счастьем наполнять свою семью.
Не надо сокрушительного слова…
Давайте чаще говорить «Люблю»
И хватит осуждать грехи соседа,
Своих грехов хватает с двух сторон.
Пусть будут только добрыми беседы…
Не взрыв гранат, а колокольный звон…
Не нужно быть за левых или правых,
В себе бы человека сохранить…
Я тихо повторяю: «Богу слава!»…
Молюсь за то, чтоб нам добрее быть…
И чтобы мы похожими не стали
На злых, голодных, загнанных зверей…
За то, чтоб мы друг другу мир желали…
Давайте быть за Бога и людей!
Ирина Самарина-Лабиринт, 2015
Если лизать жопы, дыхание свежим не будет
Люди энергетические существа, потенциально обладающие многомерным сознанием и неограниченными возможностями Второго внимания, но на Земле под влиянием каких-то таинственных обстоятельств они забыли о своих истинных качествах, наше сознание приковано к оптическому диапазону восприятия мира - к Первому вниманию, в котором восприятие мира очень сужено и обеднено.