Я вспоминаю тебя такого:
степная зелень колышет звезды.
И в этой звездности светлячковой земля - дрейфующий тихий остров.
На нем - всерьез или понарошку - мальчишка удит огни садками.
А время сыплется хлебной крошкой, сквозь травы тонкие утекает.
Я вспоминаю, как под рукою твоей дрожат огоньки, мигая, -
и мир, светящийся, незнакомый, объят зелёными берегами.
И, звезды шепотом сосчитавший, дав каждой имя, одну обронит
мальчишка, ставший немного старше, звезде отдавший тепло ладони.
…и где-то в городе, ближе к марту, свет, воскрешенный его руками,
двоим влюблённым став звездной картой,
зажжется этими светлячками.
Есть люди, поцелованные
Богом!
От них исходит благодати
свет,
От них ведет надёжности
дорога,
Целебным медом лечит их совет.
Их голос освежает, как
водица,
В глазах искрится неподдельный
блеск.
Общаться - как святой воды
напиться…
Настолько всем приятен
человек.
Их голос, как лекарство,
помогает.
Они от матушки - Земли
мудры.
Ни злобы, ни коварности
не знают,
Как будто дети, совестью
чисты.
Невзгоды настроенья им не портят,
За всё судьбу благодарят
сполна.
Но в таинство великое…
уходят…
И даже смерть… не гасит их тепла.
И чувства остыли и улетели стайками, Люди, как идиоты, напоминают о себе лайками.
Поезд летит в ДушанБе -
Колеса стучат Кэ - Гэ - Бэээ
Ты едешь в Улан-Удэ? -
Учти, что и там Кэ - Гэ - Бэ.
Ты что-то мычишь, типа «Бееее» -
Товарищ, ты тоже -
Тихонько стучишь в Кэ-Гэ-Бэ.
…
Эта цитата соткана из маленьких кусочков стекловаты
…
Если бы Павлик Морозов знал бы азбуку Морзе - Морзе бы жалел, что не умер раньше
…
Странно для человека делать откровенные гадости, но еще страннее делать это бесплатно. (Не знаю, говорил ли об этом Геббельс) И чтобы ничего не платить - гадость нужно украсить такими красками, чтобы каждый считал, что делает благое дело.
…
Когда любой, кому что-то здесь не нравится, автоматически записывается в пятую колонну - это означает, что общество желает искупаться в реках крови тех, кого им регулярно предлагают в роли виновников их никчемной нищей жизни…
И в этом обществе стукачество становится великим благом.
Джордано Бруно сгорел бы здесь немало раз
…
Мне жаль тех мух, которые жужжали,
Но так и не сказали людям вслух,
Чтобы они им меньше подражали,
Не превращались в говорящих мух.
Эмили вернулась живой с любви, теперь
Мы по пятницам с нею пьём.
Она лжёт, что стоило столько вытерпеть,
Чтоб такой ощущать подъём.
Вся набита плачем сухим, как вытертый
Чемодан - неродным тряпьём.
Эмили вернулась в своё убежище,
В нарочитый больной уют.
На работе, где унижали - где ж ещё -
Снова ценят и признают.
Ей всё снится, как их насильно, режуще
Разлучают.
Пусть лучше бьют.
Эмили прямая, как будто выбили
Позвонки - и ввернули ось.
Эмили считает долги и прибыли
И вовсю повышает спрос.
Так бывает, когда сообщат о гибели,
Но никак не доставят слёз.
Весна…
весна!
Слетают тормоза…
Капель, как обезумевшая, шпарит.
В глазах моих - отливом бирюза…
Сердцам пылать в индиговом пожаре.
Мне некого молить о даче виз.
Преступным нелегалом выйдя в двери,
мой бог сегодня / ярый атеист /
запутался
и сам в себя не верит.
В три/дэ/шности осей координат
ищу опору с праведною злостью.
Но вновь не находя,
срываюсь в мат,
двухмерно обживая чью-то плоскость.
Вот плоский дом,
вот плоская мечта,
вот плоские приглаженные мысли
и плоская земная красота,
где мы с тобой фантомами зависли.
Увы, уже давно я не бунтарь -
иссяк мой пыл,
пенькой истёрлись нервы.
Отчитывает грустный пономарь
мой дух, что отлетает многомерно.
Ах, если б взятку Небу!
Ну, а чё?
Бесстыдно обмануть себя до буквы
и выписать на счастье ложный счёт.
Но Бог, увы, суров и и неподкупен.
Грачи сигналят весело с высот.
О методах не спорят,
это точно.
Вот жил на свете Вова-рифмоплёт -
он Лиличке сигналил водосточно…
На флейте труб весенних,
призывных…
Такие млять убойные фанфары!
И бомбой разрывался каждый стих
с надрывом проржавевшего металла…
Весна… весна!
Нам некого винить
за то, что жмёт в плечах вчерашний плащик.
Мы выросли настолько, чтоб носить
ветра с горячим сердцем нараспашку.
Безвизово…
беспошлинно притом,
на плоскости рисуя полутени.
Придав былой двухмерности объём,
колдует над холстом весенний гений.
Говорят, что живу я в «дыре" -
Я и спорить даже не буду-
Мне милей слушать здесь, на селе,
Воробьиную трель отовсюду.
Здесь от города вдалеке
Звезды ночью такие большие!
И… туман на моей реке
Будто вата- пушистый, красивый
Горожане твердят: «Дыра!-
Захолустье, забытое Богом!" -
Вы не правы!- мы тоже СТРАНА,
Хоть от города и далеко.
И наш мир не понятен вам-
Вы бежите бегом отсюда,
Шум машин вам милей по утрам,
Не для вас туманное чудо.
Мы как будто из разных эпох-
(Жизни разные на планете)
Вам- ритм, города, шум дорог,
Ну, а нам - тишь лесов,
В поле ветер
как открывается вдруг горная гряда,
разгадка, скважина; все доводы поправ, ты возник и оказался больше правды -
необходимый, словно был всегда.
ты область, где кончаются слова.
ты детство, что впотьмах навстречу вышло:
клеёнка, салки, давленая вишня,
щекотка, манка, мятая трава.
стоишь, бесспорен, заспан и влюблён,
и смотришь так, что радостно и страшно -
как жить под взглядом, где такая яшма,
крапива, малахит, кукушкин лён.
я не умею этой прямоты
и точной нежности, пугающей у зрячих,
и я сую тебе в ладони - прячь их -
пакеты, страхи, глупости, цветы;
привет! ты пахнешь берегом реки,
подлунным, летним, в молодой осоке;
условия, экзамены и сроки
друг другу ставят только дураки,
а мы четыре жадные руки,
нашедшие назначенные строки
Когда у людей нет ни совести, ни ответственности за других, для них вступают в силу права и обязанности…
… Люди бывают с большим приветом, с маленьким и … неприветливые …)))
Если долго смотреть в окно,
Можно увидеть,
Как гаснет свет в магазине.
Дворника, собирающего на тротуарах
Стеклотару и алюминий.
Аптеку, троллейбус,
Прохожих, одетых богато и,
Напротив, вынужденных экономить.
Каждый из них торопится
В свой игрушечный домик.
Если долго смотреть в окно,
(сквозь гаражи,
через дощатый паркан)
Можно увидеть пиво
И чей-то затылок,
И как солнце пытается
Проглотить или вылакать
Эти червивые облака.
Что случилось как-то иначе,
Или случиться могло б,
Можно увидеть,
Пока тот, кого любишь,
Не оборачиваясь,
Скрывается за углом.
Если долго смотреть на прохожих,
Можно увидеть друга.
И то, как он резко иссох.
Не узнать ни его пальцы
Разбитые, ни лицо.
Всё, что есть, исказилось,
От тебе неизвестных мук,
Будто в спину воткнули штык.
Можно крепко
Ладони сжимать ему,
И не почувствовать теплоты.
Можно двери закрыть,
Можно вырвать себя, как абзац,
Ничего не оставив вне.
Можно другу долго
Смотреть в глаза,
И увидеть, что там его нет.
Все волшебные дни,
Кои душу еще не раз всполошат,
Все, чем сердце себе изъел,
Можно вспомнить,
Пока друг не спеша
Растворяется в толчее.
Если долго смотреть на друга,
Можно увидеть юность и Ее ревностные наброски,
Тени утраченного, что испуганно
Прячутся за киосками.
Вспомнить лишь на минуту
Горечь надежд,
Ядовитых, как нашатырь.
И случайных знакомых,
Которые почему-то
Смогли больше,
Чем ты.
Смогли больше,
Чем ничего.
На избитых бульварах памяти
Затхлость и сырость.
Недоверчиво щерится двор,
Где когда-то я вырос.
Там живут теперь
Совершенно другие дети,
И другими цветами
Сечётся кайма
Горизонта.
Юность.
С каждым годом
Я все хуже могу
Разглядеть ее Контур.
Если долго смотреть на тени,
Можно увидеть бога.
Радостного, или серьезного.
Он о чём-то балакает то с собаками,
То с гудящими звёздами.
Он, улыбкой планету умыв,
Жестом приветствует рыбаков,
Он не знает ни библию, ни псалмы,
Потому что бог -
Это всегда глубоко.
Он, разламывая
В птичью кормушку пряник,
Спит в покинутых кем-то чертогах,
Он не требует ни золота,
Ни воздаяний,
Потому что бог - это всегда
Бесконечно много.
Если зубы от зависти сводит,
Если осколками крошится взгляд,
Напоминает он,
Что в этом самом «сегодня»,
Лучшая жизнь -
Это та, что
Моя.
Если долго смотреть на звёзды
Можно увидеть маму.
Мы записаны к зубному на завтра.
Она говорит, я стану лучшим самым
Врачом или космонавтом.
Она, приникнув
К изголовью кровати,
Рассказывает, что такое жираф,
Она, на себя ничего не потратив,
Покупает мне брюки и свитера.
Ну, а я что есть силы
Мчусь на снежную горку,
Я на санках гарцую вниз.
Она мажет мне горло
Чем-то прогорклым,
И ругает за мой бандитизм.
Я пойму лишь спустя
Что же всё-таки значит
Горстка слов,
Сказанных наперёд.
И услышу из детства:
Плачь, мой мальчик,
Смейся, мой мальчик.
Все однажды
Пройдёт.
Мы теряем нам близких людей, мы теряем и нет им замены
Не заменит ничто этих искренних, преданных глаз
Не заменит никто, потому что для нас все они совершенны
Совершенны, как память о них, как полёт этих трепетных фраз…
Мы теряем нам близких людей, мы теряем, а боль остаётся
Остаётся на сердце как знак нашей светлой и вечной любви
Той любви, что хранить будем свято, пока сердце бьётся
Так же сильно, как эту любовь нам безмерно дарили они…
Мы теряем нам близких людей и они поплывут облаками
Облаками пушистыми вдаль полетят в небеса
Но их вечный огонь пусть горит, как свеча, рядом с нами
Мы теряем нам близких людей и стираем в слезах адреса…
Мы теряем нам близких людей на небесном вокзале
Где так быстро с собой унесёт их небес высота
Вы простите нас, что провожая, мы вам не сказали
Что теперь в наших душах Вы будете жить навсегда…
я падаю рядом с тобой.
смотри, ты такая красивая.
смотри, как летят одуванчики, касаясь пушистых ресниц.
я падаю рядом с тобой,
а ты собираешься с силами.
в полёте бездумным и ласковым я преданно падаю ниц
и тихо молю - не молчи.
я думал об этом достаточно,
но если я что-то и делаю, то только наотмашь и вспять.
я падаю рядом с тобой
и вижу, как тусклая лампочка
спешит загореться, впечататься, и так же, как ты - засиять.
смотри, как включается ночь!
лови каждый миг этой прелести,
прочувствуй глоток этой вкусности и пряность нескромных речей.
смотри: белоснежная дочь
выходит на трон стройным месяцем,
всплывает узором, очерченным на бархатном остром плече.
глаза её - чистый металл,
который ни сплавить, ни выкинуть,
ни даже умелым охотником вовек приручить не дано.
а кто приручил - сразу пал
и слова не смог даже вымолвить.
таких во вселенной романтиков и томных Ромео полно.
но ты не грусти, королёк.
запомни железную истину:
не всякая сказка - сбывается, не всякий волшебник - литой.
ты спрячь своё чудо в кулёк и скрой его тонкими листьями.
моё же, смотри, раскрывается:
я падаю рядом с тобой.
Наступит день -
ветра заговорят,
внезапно оживут стихи и вещи,
а каждый сон преступно станет вещим,
под белою рубахой плавя март…
Ты спросишь взглядом пристальным: «Зачем?»
Я выдохну в ответ:
- О, ччч-чёрт! Не знаю…
зачем весною почки набухают,
не смятые моралью скользких тем?
Спроси у них…
срезая бересту,
напейся, исцелись прохладным соком.
Мигнёт экран светло и синеоко,
и тут же оцифрует наготу…
Вот лист души -
как прежде чист и бел…
Ты тратишься, но веришь:
«не убудет»
Апрель готов без вычурных прелюдий,
шутя, девчонке сделать вери вел.
Она в ответ ногами оплетёт,
как будто подтвердив:
«ты пойман, парень…»
и будет до утра тебя кошмарить
сквозным чередованием двух нот.
Усиливая бешеный огонь
горячим и прерывистым дыханьем
пока вселенский мрак прохладной спальни
не вскроет крик,
помноженный на боль.
А миг спустя ты сам сойдёшь на нет -
излившийся, поверженый, распятый,
и я тебе со лба сдвигая пряди,
шепну на ушко нежно:
«мой поэт…»
Прими как дар и пламя, и озноб -
не думай ни о смысле, ни о шансах.
Душа моя разложена пасьянсом.
Но ты игрок…
в ответе за исход…