Всех больше гадят близкие …
Есть люди, что тебе искусно льстят…
И, вроде, все у них в порядке и на месте…
Вот только очень не хватает чести…
Со временем лишь начинаешь понимать:
Чем мягче стелят - жестче спать!
Знаешь, было такое чувство, что это честно. Было очень чисто, что нынче со мной не часто. Покажи зевакам, что мы из другого теста, у тебя же начинает все получаться. Дай же волю - ты увидишь, как ты умеешь, свежий ветер, луч рассветный, кимвал и авлос. Уходи туда, где время опять изменят, чтобы эта песня прочим не доставалась. Что за город - что не форум, то птичий рынок, каждый строит то империю, то гримасу. Здесь дороги пахнут пылью, фонтаны - рыбой, даже в термах никогда не снимают масок. Здесь поют и пьют, милуются или бьются - об заклад и лбом, отчаянно и бесцельно. Уходи туда, где главными остаются голоса прибоя, терпкость лимонной цедры, древесина лодок, острые кипарисы, смуглый мед нагого тела у кромки синей. Вслед за музыкой, за первым весенним бризом, вслед за тем, кто будет равным тебе по силе.
В вечном городе отныне не станет места, где с тобой еще дозволено повстречаться.
У меня такое чувство, что это честно. Потому что это чудо со мной не часто.
Простите меня, простите,
верните надежду орбите,
водой ключевой напоите…
отчаянно льётся вальс.
Простите меня, простите,
не хочется быть на корриде,
душевную боль отпустите…
надрывно страдает вальс.
Простите меня, простите,
пусть солнце восторгом в зените,
порочности круг разорвите…
в агонии бьётся вальс.
Спешите, спасите, поймите,
прощения взлёт ощутите!
Замолк отболевший вальс.
- Я тоже прощаю… вас.
Спросите каждого: как жить? И вам ответит каждый… Кого любить и с кем дружить, Кто в мире самый важный. Вам растолкуют что и как, Работу сердца, мозга… Кто рядом друг, а кто дурак; И как вам жить по звездам. Судьба, смеется слыша все, Мешая чашу жизни. У нас, у каждого свое! Свои мечты и мысли. Любовь, ошибки и враги, И звезды по-другому. На каждый день свои шаги И никому чужому!
Когда я встречаю неприятного мне человека, у меня внезапно портится зрение.
Ушёл Поэт в бессмертье,
ушёл в простор небес.
Он стал листком в соцветье,
родной строфой в сонете -
и это… не конец.
Стихи душой читая,
в потоке чувств взгрустнём.
Сирень, цветы склоняя,
слезами брызнет мая -
и это всё… о нём.
Запали в сердце строки
до боли: волком вой.
Близки его тревоги,
понятен след дороги -
и значит… он живой!
Не смей души моей касаться, Давать надежду и мечты. Не смей с любовью улыбаться, Когда совсем не любишь ты! Не смей в объятиях греть так нежно. И целовать… Не смей! Не смей! Все это «счастье» неизбежно, Оставит боль в груди моей.
И все замерзнет… жизнь, сердечко; И будет вечность темноты. Не смей касаться человечка, Когда его не любишь ты!
Можно я уже тебя найду,
Разреши мне эту бедренную малость,
В городском несущемся бреду
Той фигуркой в глыбине квартала.
Может ею станешь ты,
Не смотри себе под ноги,
Пусть в глазах твоих беспомощно больших
Будет мне рукой подать до Бога.
Пусть притянутся магнитов рукава,
Тронутся под сердцем льды,
И хотя бы раз опередят слова
Контурные карты родинок спины.
Пусть на расстоянии носов, напротив,
Точно всех прохожих победив,
Встретимся, как две субботы,
Встретимся, как две луны.
И ни чуть веря в эту встречу,
Как судьба перед своей судьбой,
Расхватаем друг у друга губы, подбородки, плечи,
Чтоб никто нас больше не узнал другой…
Мне кажется, к тем, кто попроще, люди тянуться исключительно с намерением обмануть.
Метро учит разбираться в людях: Если человек в винтажном свитере и бородой сидит вертикально, это хибстер. Если лежит - бомж.
…реальность плавает буйком
меж идеалом и отстоем.
но каждый норовит задрать
ту цену, что он стоит…
Так дымно здесь
и свет невыносимый,
что даже рук своих не различить -
кто хочет жить так, чтобы быть любимым?
Я - жить хочу, так чтобы быть любимым!
Ну так как ты - вообще не стоит - жить.
А я вот все живу - как будто там внутри
не этот - как его - не будущий Альцгеймер,
не этой смерти пухнущий комочек,
не костный мозг
и не подкожный жир,
а так как будто там какой-то жар цветочный,
цветочный жар, подтаявший пломбир,
а так, как будто там какой-то ад пчелиный,
который не залить, не зализать…
Алё, кто хочет знать, как жить, чтоб быть любимым?
Ну чё молчим? Никто не хочет знать?
Вот так и мне не то чтоб неприятно,
что лично я так долго шёл на свет,
на этот свет и звук невероятный,
к чему-то там, чего на свете нет,
вот так и мне не то чтобы противно,
что тот, любой другой, кто вслед за мною шёл,
на этот звук, на этот блеск пчелиный,
на этот отсвет - все ж таки дошёл,
а то, что мне - и по какому праву -
так по хозяйски здесь привыкшему стоять,
впервые кажется, что так стоять не надо.
Вы понимаете, что я хочу сказать?
Огромный куст, сверкающий репейник,
который даже в джинсы не зашить -
последний хруст, спадающий ошейник -
что там еще, с чем это все сравнить?
Так пусть - гудящий шар до полного распада,
в который раз качнется на краю…
Кто здесь сказал, что здесь стоять не надо?
я - здесь сказал, что здесь стоять не надо?
ну да сказал - а все еще стою.
Так жить, чтоб быть
ненужным и свободным,
ничейным, лишним, рыхлым, как земля -
а кто так сможет жить?
Да кто угодно,
и как угодно - но не я, не я.
Дмитрий Воденников
снег тоже может быть нежен, если он достаточно свеж.
малыш!
рассказать тебе, как
тысячу жарких вздохов
спустя
от пламенеющих дев
остаётся
нет, не зола,
а прочный, непробиваемый
и безупречно красивый лёд?
рассказать тебе
грустную сказку
о горячих сердцах преданно любящих Герд,
что замерзают и превращают их в Снежных Королев,
в роскошных мехах, в бриллиантовых ожерельях,
тяжёлых жемчужных серьгах,
в парчовых, обитых белым соболем рукавах,
где прячут они секреты, яды, ножи и чужой замороженный страх?
рассказать ли тебе, как их ресницы
покрываются инеем?
как, замерзающих, их клонит в сон
и белые-белые птицы
безмолвно кружат в хаотичном танце,
чтоб убаюкать их навсегда и не дать проснуться?
как неотвратимо и медленно подступает немая белая темнота…
чувствуешь холод? прошу! никогда-никогда
не позволяй ему
к сердцу горячему твоему прикоснуться
Девчонка - тонкая натура,
надежд возвышенных полна,
любила древние культуры,
читала Блока, Куприна.
Была весёлой, синеокой,
мечтала вечное познать,
любовью грезила высокой.
Весь мир хотела повидать.
… Палатка, рынок, продавщица-
отёчность хмурого лица.
Она привычно матерится,
ругая мужа-«подлеца».
Вздыхает женщина устало:
сынок любимый - наркоман…
Жалеть его надрывно станет,
поверит в сладостный обман.
Ночной звонок, опять не спится,
захлопнув двери, сын уйдёт.
К её ногам, раскрыв страницы,
забытый томик упадёт.