Я в птице сердцем бьюсь - она летит, я больше не боюсь - она летит, я становлюсь простым и невесомым, не веществом - прозрачным насекомым, лучом, пылинкой, светом во плоти. Крыло ведет черту наискосок по облаку, его вишневый сок наполнит запад через четверть часа. Меридиан, пора переключаться с безжалостных восточных поясов. Народ безмолвствует, поскольку дети спят. Сосед читает Библию, сопя, хотя они друг другу и не пара. Но ангелы посмотрят на радары и всех росой небесной окропят.
У бога бирюзовые глаза - запоминаю, чтобы рассказать не видевшим распахнутого неба.
А стюардессы преломляют хлеб нам, как миллионы лет тому назад. ---Светлана Лаврентьева (Кот Басё)---
Бывают люди словно солнце.
Другие словно ураган.
Бывают словно свет в оконце.
Ну, а бывают как закат.
Все люди разные в итоге.
Любыми в жизни дорожат.
высоко, высоко сиди,
далеко гляди,
лги себе о том, что ждет тебя впереди,
слушай, как у города гравий под шинами
стариковским кашлем ворочается в груди.
ангелы-посыльные огибают твой дом по крутой дуге,
отплевываясь, грубя,
ветер курит твою сигарету быстрей тебя -
жадно глодает, как пес, ладони твои раскрытые обыскав,
смахивает пепел тебе в рукав, -
здесь всегда так: весна не к месту, зима уже не по росту,
город выжал ее на себя, всю белую, словно пасту,
а теперь обдирает с себя, всю черную, как коросту,
добивает пленки, сгребает битое после пьянки,
отчищает машины, как жестяные зубы или жетоны солдатов янки,
остается сухим лишь там, где они уехали со стоянки;
россиянки
в курточках передергивают плечами на холодке,
и дымы ложатся на стылый воздух и растворяются вдалеке,
как цвет чая со дна расходится в кипятке.
не дрожи, моя девочка, не торопись, докуривай, не дрожи,
посиди, свесив ноги в пропасть, ловец во ржи,
для того и придуманы верхние этажи;
чтоб взойти, как на лайнер - стаяла бы, пропала бы,
белые перила вдоль палубы,
голуби,
алиби -
больше никого не люби, моя девочка, не люби,
шейни шауи твалеби,
let it be.
город убирает столы, бреет бурые скулы,
обнажает черные фистулы,
систолы, диастолы
бьются в ребра оград, как волны,
шаркают вдоль туч хриплые разбуженные апостолы,
пятки босые выпростали,
звезды ли или кто-то на нас действительно смотрит издали,
«вот же бездари, - ухмыляется, -
остопездолы».
что-то догнивает, а что-то выжжено - зима была тяжела,
а ты все же выжила, хоть не знаешь, зачем жила,
почему-то всех победила и все смогла -
город, так ненавидимый прокуратором, заливает весна и мгла,
и тебя аккуратно ткнули в него, он пластинка, а ты игла,
старая пластинка,
а ты игла, -
засыпает москва, стали синими дали,
ставь бокал, щелчком вышибай окурок,
задувай четыре свои свечи,
всех судили полгода,
и всех оправдали,
дорогие мои москвичи, -
и вот тут ко рту приставляют трубы
давно почившие
трубачи.
Согласно библии, все люди произошли от Адама и Евы. У которых было три сына. Не торопись, просто дай этой мысли настояться.
Почему мы всегда гонимся за этим призрачным «там где нас нет», и хотим туда попасть? Хорошо должно быть и есть там где мы сейчас! Как же это просто. Всё зависит от нас самих.
Люди все свои беды готовы свалить на кого угодно, кроме себя
Кто-то, крутит у виска посмотрев на вас. Кто-то, смотрит с высока, наплевав не раз. Кто-то, злобно и смешно, в тон вранья и зла, А кому-то все равно - кто ты, есть, была. Только есть и кто поймет; без вранья, интриг. Позовешь и он - придет, и поможет вмиг. Может даже он чужой, может ближе нет, Только будет он стеной, от всех в мире бед.
Ворона тревожится громко.
Мороз. Многолюдье. Собаки.
Старушка с глазами ребёнка
копается в мусорном баке.
Усмешки и взгляды косые
не трогают бабушку эту.
В галошах на ноги босые
плетётся по белому свету.
В глазах незабудковых кротость,
блуждает улыбка надежды.
В отходах старательно роясь,
находит еду и одежду.
Видением - годы былые,
где близких любила, жалела.
Сыночка поступки шальные
её довели «до предела».
Господь всемогущею дланью
грехи милосердно прощает.
За слёзы, терпенье, терзанья
страдалицу в Рай забирает.
…Ворона печалится громко.
…Старушка с глазами ребёнка.
Нашла старушка на помойке
больного, хилого щенка,
за ним ухаживала стойко.
Взрастила доброго дружка.
Петровна ласково с любимцем
ведёт неспешный разговор:
«Красиво солнышко садится,
гляди, как будто бы костёр».
Собака смотрит с пониманьем,
с восторгом прыгает она.
Бабуля гладит с обожаньем
питомца, нежности полна.
Когда хозяйка вспоминает
давно ушедшую семью,
Трезорка тихо подвывает,
жалеет бедную свою.
Ворчит Петровна огорчённо,
войну безумную кляня,
Трезорка лает возмущённо,
врагов неведомых браня.
Лежит усталая старушка,
тревожно вздрагивает пёс.
Своей подруге на подушку
из сада косточку принёс.
Безлюдье. Свежая могилка.
Заря вечерняя бледна.
Упала крупная дождинка,
как пёс лежащий, холодна.
Забытое всеми селенье,
там старые люди живут…
Здесь прежнего нету веселья,
безрадостность властвует тут.
Немного осталось народа:
два деда и восемь старух.
Десяток дворов, огороды.
Усталость натруженных рук.
Не сердятся люди напрасно,
смирением души полны.
Ударам судьбы - неподвластны,
свой век доживают они.
С окошком обнимутся ветки -
покажется, кто-то пришёл.
Прошепчут: «Родимые детки…
лишь только бы… вам хорошо.»
Силёнки уже - не как прежде,
и сад весь бурьяном зарос.
Выходят к дороге в надежде…
Всё чаще глядят на погост.
Мудры старики, терпеливы.
Последний отпущен им грех.
Жалея, поклонятся ивы,
попросят прощенья за всех.
О трудной и жертвенной жизни
романы бы надо писать!
Уходят с любовью к Отчизне…
На небе найдут благодать.
Александр Петрович, ты давно в отставке,
скоро семь десятков будешь отмечать…
Дорогой Петрович, жизнь «играет в прятки»,
даже в личный праздник… некого встречать.
Появилось хобби- покупаешь книжки…
Жизнь отдал России, счастье было, да…
Довелось жениться, родились детишки,
Только вот потухла радости звезда.
Не хотят общаться почему-то дети,
замужем давненько бывшая твоя.
Одиноко бродишь ты на белом свете,
Ночи коротаешь, книги… как друзья.
Обречённо знаешь, если, что случится,
вряд ли кто-то вспомнит… сразу про тебя…
Безутешны будут милые страницы,
друга в путь проводят, искренне скорбя.
у меня был знакомый, назовём его М.
он всегда говорил, что я дикая и смурная,
что прикольнее жить без расчётов и теорем -
лучше так, чтоб вообще ничего не зная.
он срывался в Саратов, на трассе стопил,
напивался с красотками, ел в бистро,
и писал мне, что хочет попробовать опий,
но пока просто травка - всему свой срок.
иногда, устав от шалав и пьянок,
он звонил мне, «проветриться и пошляться».
говорил «ты поэт ведь?», услышав «я, но…»
прерывал и кривлялся дурным паяцем.
мы сидели, клевали дешёвые чипсы,
запивали их гнусным и горьким пойлом.
он под нос напевал «как бы мне научиться
жить по-божески и спокойно».
улыбался скорее, мол - шутка, юмор,
мол забей, и не будем трещать о высоком,
мол он дерзкий, красивый, юный,
и вся жизнь у него под кроссовком.
через день он уедет - в Тамбов, в Варшаву,
и занюхает грамм, или будет синим.
я люблю его, оттого ему не мешаю,
оттого удержать его я не в силах.
я сама променяла фартук домохозяйки
на рюкзак, набитый книгами и шмотьём.
он звонит мне, и в шутку «так горько, зайка!
ну куда мы в итоге докатимся, доползём?»
я закуриваю, вдыхаю как можно глубже,
усмиряю желание выть, как факир змею.
отвечаю «эй, ты там в баре? напейся, друже.
точно свидимся. если выживем» -
и смеюсь.
- боже, спаси.
спасёт ли? гадай на чашке,
если же он в состоянии просьбы слышать.
небо взрывает землю, рисует сажей,
кажется, здесь совсем нереально выжить.
нам воевать - как хлебом кидаться в уток,
словно конфликты - главное, что осталось.
мы измеряем всхлипами наши сутки.
скажешь, во сколько к душам подходит старость?
крест у ключиц не значит, что ты в скафандре,
против судьбы не всякий отважный мчится.
страх подползает огненной саламандрой,
шепчет о том, что может с тобой случиться.
нам до беды подать не рукой, а пальцем.
громкое сердце скрывать под остывшей кожей.
видимо, бог здесь сам не хотел остаться.
видимо, понял: жить - самому дороже.
зло есть всегда и ставит большие цены.
Люк говорил: «без ниток судьбу не свяжешь.
хочешь добра - иди, дорогая, в церковь,
если поможет - значит потом расскажешь».
сколько идём - так верным, наивным стадом,
новый ярлык впивается, кожу режет.
кажется, схожа надпись у нас и ада.
[сильные не оставляют свою надежду]
*
новые взрывы.
жертвы.
новый ведущий.
снова болезнь какая-то пляшет польку.
- разве он слышит, как этот мир запущен?
- если и слышит, то не спасает толком.
Мы всегда ищем одного-единственного человека, который даст нам все, чего нам в жизни не хватает. А если мы не можем его найти, то надеемся только на то, что он сам нас найдет.
Она застынет в коридоре у зеркала, /тонкие руки её/ поправят волосы. Здесь эти старые фильмы без голоса. Чайные ложки и звёзды, летящие /кувырком/ в решето. Она снимает своё пальто. Солёные губы ёё /всё ещё/ пахнут ветром. А кто - то за стенами жжёт надушенные Диором конверты. Ломает пальцы и сигареты. /но больше уже не будет плакать/ а этот город влюбился в дожди и слякоть, в красные уголки губ, в танцующих ночами на крышах.
А я отчаянно сплю и совсем не слышу. Как где - то падает сбитый Боинг, джаз вумен в клубе рисует свой свинг, студентка ставит себе статус «Flying».
Зелёные фантики, девочкасолнце и брюки клёш. А ты так тихо ко мне войдёшь. Твои глаза полюбили дождь. И эту живущую здесь вечно
Путаницу.
И ты покрутишь золотую пуговицу.
Прижмёшься ухом туда, где тикает. То сердце, что о тебе всё знает. И про твои облака с заплатками. И мы расплавимся двумя шоколадками. И утечём в мои сны.
Летать.