найди то, что ты любишь, и позволь этому убить тебя. чарльз буковски.
_
хочешь быть счастлив - будь,
только шприцы потом не забудь убрать.
счастье - это свобода в выборе как тебе умирать.
хочешь быть счастлив? будь,
цена не очень-то высока.
вмажься чем-нибудь, кстати не суть,
будет это любовь, стихи, одиночество,
замки из воздуха и песка,
вмажься же, счастье есть, не нужно его искать.
не нужна вера,
облагороженная тоска,
совсем не нужно, то что ты себя там надумал.
счастье есть по вполне вменяемым суммам.
оно рядом, протяни руку - что для тебя счастье?
игры в любовь, алкоголь, бабло?
будь счастлив, как именно - все равно.
счастье возможно, не слушай тех, кто кричит о его чистоте,
непорочности.
вмажься им и будь счастлив, как тебе хочется.
*
хочешь быть счастлив, так будь - это и про тебя тоже.
просто реши, что конкретно тебя уничтожит.
я любил много девушек. слушайте, хватит, серьезно хватит о пустоте, одиночестве и депрессии.
я любил много девушек, - тех, с которыми много хочется,
тех, с которыми весело,
с которыми можно гулять по ночным городам,
с которыми забываешь о прожитых зря годах.
я любил много девушек. одиночество - ерунда.
помню, была одна - платье дурацкое, сигарета во рту и молчит, зубы клацают, сердце стучит, представляете, было слышно как сердце ее стучит, отбивает «тук-тук, тук-тук». и мурашки от шеи до пальцев рук.
я ее обнимал ни больше ни меньше чем остальных, наливал ей вина по край стакана; а она что-то шепчет так тихо-тихо, что-то вроде «не трогай рану».
из её рассказов несвязных понял, что какой-то там мальчик сердце ей раскурочил; думаю - не беда, это лечим ночью; знаем мы таких непорочных, пару раз скажу ей «милая» и готово, все забудет, наутро проснется новой.
…и всю ночь мы были одеты, словно не в спальне, а на краю света; она шептала мне про кино и книги, про тех, кто с нею остался и тех, кто выбыл, и про тех, кто из неё дух почти выбил; и про звезды, и про Байкал, и про таблетки, которые она пьет по часам. говорила, не умолкала, а я за ушком, как кошку, её чесал.
а на утро она ушла - ничего необычного; все уходили, я любил многих, провожал многих, но тут что-то вычеркнул. представляете, я же знаю все их повадки: губки сладки, в глазах поволока, а она была не такая, ей и надо-то было много ли - чтобы я ее слушал и гладил, как маленькую, как дитя.
и она ушла, но не как они - которые вечно чего-то хотят. которым вина и страсти, некоторым - гитару, а потом «назови меня девушкой, мы же теперь пара», а ей, представляете - ничего, просто накинула куртку и (видел в окно) ушла в пустоту. я уверен, что сердце её отбивало безумное «тук-тук-тук».
я любил много девушек, давайте не будем про отчаяние и тоску без «той самой».
просто моя подушка пахнет теперь ее волосами.
просто она у меня забыла заколку, и я уверен, не заберёт.
просто она была… так печальна и несогрета.
я любил много девушек. любил немножечко и её.
и давайте больше не говорить об этом.
Люди счастливы одним, но по-разному…
«Первое впечатление самое честное. У меня лично всегда так, это потом совпадает с результатом „вскрытия“. Люди ведь склонны казаться не тем, что они есть. Те, кто хочет произвести хорошее впечатление, всегда держатся каких-то рамок, улыбочек, пока ты им нужен. Я опасаюсь людей, которые хотят казаться хорошими и добропорядочными. Такие все правильные. Вот от них самое большое зло и исходит. А люди, которые сразу тебе показывают, что они с характером, - от них сплошные сюрпризы со знаком плюс».
у меня нет души, нет лица у меня и цели. не имею амбиций, стремления, достижений; основное занятие - в кровь раздирать колени. и, признаться по правде, я в нём преуспел вполне.
у меня нет лица, а в глазницах чернеет космос. я читаю Ремарка - о страсти и Холокосте: и чем больше вникаю, сильней проникаюсь злостью. что-то снова случилось. и падает чёрный снег.
у меня нет души - и, как следствие, состраданья. замерзает луна, облака отливают сталью, я читаю стихи полушёпотом в синем пламени (не свои - не люблю - но) какие-то из чужих.
не имею души - вроде как, мне должно быть стыдно. «без неё невозможно, - твердят мне, - познать невинность, без неё не придумаешь даже банальной рифмы. ты не сможешь влюбиться, не сможешь и быть любим».
наслаждаюсь свободой (бессмысленной и недурной). я пропитан Румянцевым, Кингом и Абатуровым. но, как будто в тумане, часы протекают хмуро. я доволен, конечно, но я ощущаю боль.
что-то снова не так. я боюсь приближаться к церкви. почему так пугает мелодия в стиле «реквием»? я безликий и странный. надеюсь, что это временно, и надеюсь, что в будущем я обрету покой.
ибо слово «бездушный» не значит, что я «плохой».
я моральный урод, и поэтому отвали,
мне не нужно ни ласки, ни нежности, ни любви.
прекрати мне писать и мой номер забудь вообще.
я живу в темноте и булыжник ношу в праще.
всякий, кто меня пробовал холить и целовать,
тот мгновенно отведал разряда в три сотни ватт,
потому что я тварь, не желающая добра.
дайте падали лучше у кладбища подобрать
и наесться, а после - отправиться на покой.
таким мразям, как я, спится здорово и легко.
даже в снах я кому-то все время мешаю жить:
иногда я детишек разыскиваю во ржи,
чтобы в спину толкнуть и смотреть, как они летят.
это злоба такое рождает во мне, шутя.
по ночам мне мешает лишь в горле застрявший ком,
я пытаюсь пробить его водкой и молоком,
но выходит все время противно до тошноты.
я и мерзость отныне общаемся лишь на ты.
правда, были когда-то прекрасные времена,
эх, сейчас бы на дозу их радостно променять!
может быть, даже вспомнится, что там не так пошло -
из полнейшего штиля нехилый родился шторм.
были тёплые руки, гостиницы, города,
были фразы по типу «в аду тебя не предам,
а отправлюсь с тобой, чтобы ванну принять в котле.
и пусть наши тела начинают совместно тлеть».
были даты какие-то, ссоры и нервный тик.
я давно наигрался, мне можно уже уйти?!
посмотри на меня, я моральный урод и мразь,
я божился и клялся почти бесконечность раз,
а из клятв и доселе не выполнил ни одной.
но стою здесь, такой отвратительный и живой,
что ни гром меня адский, ни молот не поразил.
поражаюсь лишь только, как выжить хватило сил?
как внутри до сих пор что-то ровно во мне стучит?
почему не исчезли, как будто огонь свечи
мои выдохи, вздохи и прочая ерунда?
очень хочется верить, что это какой-то дар:
проносить по земле только мерзость и темноту,
бить лежачих ногами уверенно по хребту,
и всех трепетно спящих подушкой во сне душить.
правда жаль, в глубине своей чёрствой, гнилой души,
я по-прежнему верю, что это отнюдь не так,
и по чьим-то зубам кулаком выбивая такт,
продолжаю шептать себе: «это ещё не всё,
из трясины и тьмы меня кто-нибудь да спасёт».
стопроцентно меня спасёт.
Всё кончено и всё в начале,
На вылет не прошло, но ничего и не задето,
Среди пустых огней, размахивая глаз свечами,
Мне кажется, я встретил человека.
Я говорю о ней, а по трахее будто бы луна
Ползёт наверх, корябаясь словами,
Ты до такой безумной степени моя.
Чёрт знает что со мною небо вытворяет.
Обнял твой маятник, вцепился и держу,
Подглядываю крупными глотками света,
Среди чужих иллюзий, примеряя грусть,
Мне кажется, я понял человека.
И в страсть веду любой маршрут,
Очерченный её губами,
И берегу нас, как могу,
И всё живое просто умоляю.
Пускай все годы откровенной суеты,
Всё прошлое, которым укрывались рвано,
Те комнаты киломметровой духоты,
Ладони, пальцы, правды и обманы.
Пускай молчание, избитые слова
Останутся на совести у ветра,
Среди бетонных улиц, хоть бы навсегда,
Мне кажется, я выбрал человека…
вот и настала минута когда
у меня больше нет ни одной рифмы -
их и не надо, к черту стихи.
ты самая лучшая из стихий.
поглоти меня, как вода,
даже если я напорюсь на рифы,
это лучше, чем сотни строк.
если ты воздух, то точно - ветер,
и вокруг май.
просто вот так наступает срок
и Бог говорит тебе - «выдыхай».
если ты пламя -
я буду счастлива и согрета.
счастье - это никогда не хранить память,
не иметь прошлого
и не быть поэтом.
Дай ожить… Побольнее, наотмашь ударь меня
Цепким взглядом, ревнивой пощечиной-репликой.
Обзови истеричкой, стервозной отчаянной дрянью…
Что угодно твори. Только вырви из жизненной сепии.
Разбуди мое тело. Давай же, грубее, неистовей.
Паранойей под кожу, наружу- безумными звуками.
Называй меня рысью, грозись замочить точным выстрелом.
Убивай же… Сильнее! Толчками и хриплыми муками.
Победи меня, брось на лопатки, сквозь зубы- «не рыпайся».
Чтоб вдвоем и дотла. А что раньше- на дно, отголосками.
И соседей всех к черту. И пусть штукатурка осыпется…
Нам плевать, мы бессмертны…
Как в мутном финале Тарковского.
Врача зовут Ирина. Говорят, хороший врач. Нам повезло. Я ни разу не видела ее лица. Она всегда маске и в очках.
Она - инфекционист. Хороший инфекционист и плохой психолог.
За все время, что она лечит мою дочь, она не сказала мне ничего успокаивающего.
Она разговаривает со мной языком цифр и фактов.
- …лейкоцитов 12…
- Это хорошо?
- Это меньше, чем было, но больше, чем норма. И родничок просел. Пересушили.
- Это опасно?
- Я назначу препарат, и он стабилизирует…
Она разговаривает… неохотно. Родители лежащих здесь, в больнице, детей пытают ее вопросами. Она должна отвечать.
Но каждое слово, сказанное ею, может быть использовано против неё.
Ирина выбирает слова аккуратно. У каждого слова есть адвокат, зашифрованный в результате анализа.
Ирина хочет просто лечить. Молча. Без расспросов. Но так нельзя.
Я не знаю, нравится она мне или нет. Не пойму. Я вынуждена ей доверять. Здоровье моей дочери в ее руках.
Она вообще не пытается нравиться, успокоить меня, погасить панику. Но она и не должна, наверное.
Она должна лечить инфекции, а не истерики.
Я вижу, что Ирина устала. Сквозь стекла очков я вижу красные, будто заплаканные глаза.
Я уже не спрашиваю ничего.
Я и так вижу: дочери лучше.
Положительная динамика налицо.
Два дня назад дочка была почти без сознания, я сегодня сидит, улыбается, с аппетитом ест яблоко.
Ирина осматривает дочку, слушает, подмигивает. Говорит ей:
- Молодец, Катя.
А мне ничего не говорит.
Я же не спрашиваю.
После обеда привезли годовалого мальчика. Очень тяжелого.
Ирина стала вызванивать центральную больницу. Дело в том, что здесь, в инфекционной, нет реанимации. А мальчик очень плох. Но центральная грубо пояснила: у него какая-то нейроинфекция, лечите сами, у нас мест нет.
Рабочий день врача - до 15 часов. Ирине пора домой. У нее есть муж и свои собственные дети.
Но мальчик. Он очень плох.
Ирина остается на работе. Наблюдать за пациентом. Ругается с центральной. Требует прислать невролога и какой-то препарат. Ругается с мужем. Муж требует жену домой. Потому что мальчик - чужой, а дома - свои.
Медсестры притихли. Они привыкли, что начальство сваливает в три. После трех в больнице весело.
Годовалый мальчик с мамой лежит в соседнем с нами боксе. Слышимость отличная.
Мама мальчика разговаривает по телефону. Мне слышно каждое слово. Она звонит знакомым и просит молиться за Петю. Подсказывает, какие молитвы. Сорокоуст. И еще что-то. Просит кого-то пойти в церковь и рассказать батюшке о Пете. Чтобы батюшка тоже молился. Батюшка ближе к Богу, чем обычные прихожане, его молитва быстрее дойдет.
Я слышу, как врач Ирина вечером входит к ним в палату, и говорит маме мальчика, что лекарство нужно купить самим. Потому что в больнице такого нет. Запишите, говорит Ирина. Диктует препараты. Среди них - «Мексидол».
Я слышу, как мама возмущенно визжит:
- Мы платим налоги! … Лечите ребенка! … Везде поборы… Я вас засужу…
Ирина ничего не отвечает и выходит из палаты.
Моей дочери тоже капают «Мексидол». Мы тоже покупали его сами.
Я слышу, как мама мальчика звонит мужу. Жалуется на врача, просит мужа принести иконы и святую воду.
У меня есть лишние ампулы «Мексидола».
Я беру упаковку и выхожу в коридор. В принципе, это запрещено, все боксы изолированы, но я ищу Ирину.
Нахожу ее в Ординаторской.
Она диктует список препаратов для Пети. Диктует своему мужу. Она меня не видит, стоит спиной.
- Ну, Виталь. Сейчас надо. Привези. Мальчишки побудут одни 20 минут. Не маленькие…
Виталя бушует на другом конце трубки.
- Виталь, аптека до десяти. Потом расскажешь мне, какая я плохая мать. Сейчас купи лекарства…
- Вот «Мексидол», - говорю я. - У меня лишний. Пусть «Мексидол» не покупает.
Ирина вздрагивает, резко оборачивается.
Я впервые вижу ее без маски. Красивая.
- А, спасибо, - говорит она и добавляет в трубку. - «Мексидол» не надо, нашли…
Я засовывают в карман ее халата тысячу рублей.
- С ума сошла, не надо! - Ирина ловит мою руку.
- Это не Вам. Это Пете.
Она опускает глаза.
- Спасибо тебе, - тихо говорит она и поправляет сама себя. - Вам.
- Тебе, - поправляю я её обратно и возвращаюсь в свою палату.
Ночью Пете становится хуже. Я сквозь сон слышу, как Ирина командует медсестрам, какую капельницу поставить и чем сбить температуру.
Слышу также, как фоном молится мама мальчика.
Когда заболела моя дочь, мне хотели помочь тысячи людей.
Если привести примерную статистику, то примерно из каждой сотни тех, кто хотел помочь, 85% - молились за мою дочь и подсказывали мне правильные молитвы, советовали исповедоваться, вызвать батюшку в больницу, поставить свечку. Говорили: «молитва матери со дна морского достанет».
5% предлагали попробовать нетрадиционную медицину, гомеопатию, остеопатию, акупунктуру, рейки, колдуна, бабку, целителя, метод наложения рук.
10% - прагматично давали контакты хороших врачей, советовали лететь в Европу, потому что «в России нет медицины, ты же понимаешь».
Я читала где-то, что чем ниже уровень жизни людей, тем сильнее Вера. Чем меньше зависит от человека, тем больше он уповает на Бога. Я не знаю, так это, или нет, но мама Пети выглядит как женщина, которая, если бы могла выбирать, повезла бы больного ребенка в церковь, а не в больницу.
Я сама верю в Бога.
Настолько, что я срочно покрестила дочку в больнице (батюшку в инфекционную больницу не пустили). Сама покрестила. Так можно в критической ситуации. Как наша. Нужна святая вода. Или даже вообще любая вода. И слова, продиктованные Богом.
Я верю в Бога. Сильно верю. Для меня нет сомнений, что Он - Есть. Свои действия и поступки я всегда мысленно согласовываю с Богом. И чувствую Его благословение.
Но у Бога очень много работы. Он любит. И прощает. И спасает. И направляет.
Он Всемогущ. А мы - нет.
И у Бога нет цели прожить за нас наши жизни, решить за нас наши задачи. Бог - учитель, но домашнее задание выполнять надо самим.
Он учит нас жить с Богом в душе, а уж кто и как усвоит Его урок…
Иногда с хорошими людьми случаются плохие вещи. И это тоже - Божья Воля.
А вот то, как вы справляетесь с ситуацией - это уже ваша «зона ответственности». Проверка того, как вы усвоили урок Бога. Для чего-то же Вы живете.
И не надо упаковывать свою лень и безответственность в «Божье провидение» и «Божий промысел».
Божий промысел лишь в том, чтобы все мы в любой, даже самой сложной ситуации, оставались людьми…
Бог не купит антибиотики. Антибиотики купит Виталя. Который сегодня сам кормит гречкой своих двоих детей, потому что мама занята. Мама спасает маленького Петю, которого захватила в плен инфекция…
К утру Пете стало лучше. Он заснул. Без температуры. Спокойно. Заснула и мама. Я не слышу молитв. Слышу храп.
Ирина не спала всю ночь.
В 9 начинается ее новая смена. Она делает обход.
Заходит в палату к нам с дочкой.
- Лейкоцитов 9, - говорит она.
- Спасибо, - говорю я.
- Это хорошо. Воспаление проходит.
- Да, я поняла.
Я ничего не спрашиваю. Я ей очень сочувствую. Ирина в маске и в очках. За очками - воспаленные, красные, будто заплаканные глаза.
Она идет обходить других пациентов.
В три часа заканчивается ее смена. Пете намного лучше. Он проснулся веселый, хорошо поел.
Перед тем, как уйти домой, Ирина заходит к ним в палату. Убедиться, что все в порядке.
Я слышу, как она осматривает мальчика и ласково уговаривает дать ей его послушать.
В этот момент у мамы звонит телефон, и я слышу, как мама мальчика говорит кому-то восторженно:
- ОТМОЛИЛИ ПЕТЮ, ОТМОЛИЛИ!!!
Я смотрю в окно своей палаты, как врач Ирина идет домой. У нее тяжелая походка очень уставшего человека. Она хороший инфекционист. И очень хороший человек. Посланник Бога, если хотите.
Это она победила Петину болезнь. Убила ее своими знаниями, опытом и антибиотиком.
И сейчас идет домой. Без сил и без спасибо. Работа такая.
Отмолили…
1. В глубинах людских страданий, в недрах горечи, таятся, жемчужины истины.
2. Страдания даруют знания.
3. Блатные глупцы ведут к гламурному апокалипсису.
4. Неужели вы бросите своих детей, в эту давку бессовестного эгоизма.
5. Они бросают в нас деньги, чтобы мы не переставали из-за них драться между собой.
6. Система общества - цивилизованный ад 7. Технократический, секуляристический мир крадет у тебя душу, оставляя лишь тело, наивного зомби, в послушного, поверхностно мыслящего раба конформизма, тело, которое жаждет бессмысленных удовольствий, которые на самом деле являются мучениями. Техно-апокалипсис, забирающий твой дух в альтернативную реальность, которая зовется виртуальным миром. В сенсорно-алчный, кибер ад, монополистов с трезубцами, которые превращают тебя в ноутбукомана, планшетомана, айпадокура, и айфоноголика.
8. Регресс, и деградация - это единственный прогресс человечества.
9. Одинокий человек, свободно парит в черном космосе одиночества.
если человек ведет себя как тварь, то его место в зоопарке…
Как я люблю любить. А Вы когда-нибудь забываете, когда любите, что любите? Я - никогда. Это как зубная боль, только наоборот - наоборотная зубная боль. Только там ноет, а здесь и слова нет. Какие они дикие дураки. Те, кто не любят, сами не любят, будто дело в том, чтоб тебя любили. Я не говорю, конечно, но устаёшь как в стену. Но Вы знаете, нет такой стены, которой бы я не пробила. А Вы замечаете, как все они, даже самые целующие, даже самые, как будто любящие, так боятся сказать это слово? Как они его никогда не говорят? Мне один объяснял, что это грубо отстало, что зачем слова, когда есть дела, то есть поцелуи и так далее. А я ему: «Нет. Дело ещё ничего не доказывает. А слово - всё!» Мне ведь только этого от человека и нужно. «Люблю» и больше ничего. Пусть потом как угодно не любит, что угодно делает, я делам не поверю. Потому что слово было. Я только этим словом и кормилась. Оттого так и отощала. А какие они скупые, расчётливые, опасливые. Мне всегда хочется сказать: «Ты только скажи. Я проверять не буду». Но не говорят, потому что думают, что это жениться, связаться, не развязаться. «Если я первым скажу, то никогда уже первым не смогу уйти». А они и вторым не говорят, никоторым. Будто со мной можно не первым уйти. Я в жизни никогда не уходила первой. И сколько в жизни мне ещё Бог отпустит, первой не уйду. Я просто не могу. Я все делаю чтоб другой ушёл. Потому что мне первой уйти - легче перейти через собственный труп. Какое страшное слово. Совсем мёртвое. Поняла. Это тот мёртвый, которого никто никогда не любил. Но вы знаете, для меня и такого мёртвого нет.
Я и внутри себя никогда не уходила первой. Никогда первой не переставала любить. Всегда до самой последней возможности. До самой последней капельки. Как когда в детстве пьёшь, и уж жарко от пустого стакана, а ты все тянешь, тянешь, тянешь. И только собственный пар. Он не виноват, что он мне больше не нравится. Это не вина, а беда. Не его вина, а моя беда. Все равно, что разбить сервиз и злиться, что не железный.
«Повесть о Сонечке»
Выхожу из дому раз в три дня, много сплю днем и почти не сплю ночью, не читаю, не пишу. Я жду. Бывает, когда впереди праздник или особенное событие, за неделю почти не живешь, смотришь в светлое послепослезавтра, не замечая обыкновенные среду, четверг, пятницу. И праздник потом обязан окупить эти пропущенные дни, но никогда не окупает, всегда остается тень недовольства, потому что нет такого события, которое могло бы компенсировать напрасно потраченный кусок жизни. Иногда ждут событий неконкретных: «Сейчас как-нибудь, а вот весной, весной…» А ведь только конец января и, учитывая, что ты всю осень Нового года ждала, жить-то когда? Ждут хорошей погоды, отпуска, похудения, понедельника. Ждут человека.
А нужно ли?
«Горький шоколад. Книга утешений»
Господи, ну скажи сколько раз нужно разбиться вдребезги, чтобы наконец-то понять одну простую истину: НИКОМУ НЕ ВЕРЬ… И НИКТО НЕ ОБМАНЕТ…