Нет иного ада, - чем ад в душе,
нет лучшего рая, - чем рай, созданный своими руками.
Мы делаем ошибки, потому что живые
существа, а не роботы с железным
сердцем… Ошибаются все!!! Они нас
закаляют, делают сильнее, направляя
на правильный путь… Идеальных
людей не существует, и если тебя кто-нибудь критикует по поводу твоих
ошибок, пусть запомнят раз и навсегда
- «Не ошибаются только мертвецы и идиоты», остальные все с грешком…)))))
За мир для нас сражались отцы-деды.
Всех поздравляю с Днем Победы!!!
Весь мир - война, и люди в нём - вороны, дерущиеся вдрызг за корку хлеба.
Есть люди которые приходят,
есть которые уходят,
есть те, что остаются,
от них-то все и зависит.
(«Стихи для гурманов»)
Жизнь проходит… Боги умирают …
Рань и тишь. Янтарно-розовое утреннее солнце сияло на умиротворённо застывших берёзках и ивах вдоль дороги. Собственно, это была не дорога, а старая железнодорожная насыпь, рельсы с которой были давно убраны: новая, действующая ветка пролегала немного в стороне. Склоны старой и новой насыпей образовывали ложбинку, поросшую влажной от росы травой и редкими кустиками. Там, где когда-то ходили поезда, теперь ходили люди.
В придорожной траве, поблёскивавшей росинками в косых утренних лучах, темнела распростёртая человеческая фигура. Одна нога в стоптанном пыльном сапоге чуть выступала за кромку травы на дорогу, а возле головы дремала серая кошка.
Солнце поднималось всё выше, роса высохла. Прогрохотал мимо поезд, а человек лежал неподвижно, лицом вниз, и серая кошка хранила его покой.
По дороге пробежал мальчишка с удочкой и ведром, поднимая босыми ногами пыль и блестя пшеничным ёжиком волос на солнце. «Мяу», - услышал он с обочины. Он ни за что бы не остановился (кошек он не видал, что ли?), но мельком глянув, остолбенел.
В траве у дороги лежал убитый солдат. Почему мальчишка решил, что тот мёртв, он и сам не знал - просто какая-то холодная тяжесть повисла под сердцем. Ведро грохнулось на дорогу, мальчишка попятился. Серая кошка - не полосатая, а дымчатая, даже с голубоватым отливом - смотрела на него прозрачно-жёлтыми, холодными глазами. Сторожила она, что ли, покойника?
Забыв о ведре, мальчишка что было духу понёсся на станцию. Хорошо хоть удочку из рук не выпустил. Сердце обгоняло бег босых загорелых ног, шлёпавших по дорожной пыли, а в спину дышало сырым, туманным холодом. Прямо так, с удочкой, он и хотел заскочить в одноэтажное серое здание станции, но один из мужиков, куривших у крыльца, со смехом поймал его. Путь мальчишке преградили полы его грязно-серой рабочей куртки.
- Санька! Ты откуда мчишься как угорелый, а? Пожар, что ль, где?
- Дядь Егор, пусти… - выдохнул Санька. - Мне к папке… Там солдат…
- Обожди-ка. - Руки дяди Егора держали его за плечи крепко. - Что ещё за солдат? Где?
- Там, на дороге… И кошка… Дядь Егор, ну пусти, мне к папке надо!
Но Санькин отец, к счастью, как раз сам вышел на крыльцо - высокий, худой, слегка сутулый, в чёрной железнодорожной форме со светлыми пуговицами. Ветерок шевельнул его аккуратно зачёсанные со лба русые волосы, а солнце заставило прищуриться, и он не сразу заметил сына. Хоть он был ещё молод - и сорока лет не исполнилось, но его уже называли уважительно-фамильярно, по отчеству - «Лукич». Он работал начальником станции.
- Папка! - рванулся к нему Санька.
Санькин рассказ был сбивчив. Убитый солдат, кошка. «Там, на дороге через старую насыпь», - показывала взволнованно мальчишечья рука. Отец выслушал, хмурясь, потом кивнул мужикам:
- Айда, глянуть надо.
Конечно, он не мог не поверить Саньке - такой неподдельный испуг был в глазах мальчишки. Но когда они пришли на то место, никакого солдата там не оказалось, кошки тоже след простыл - только кузнечики стрекотали и шелестели берёзы, да валялось посреди дороги оброненное Санькой ведро. Мужчины переглянулись, Лукич обратил суровый вопросительный взгляд на сына.
- Ты чего выдумываешь?
- Папка, он точно тут лежал!
Санька бросился осматривать и обшаривать место, где он видел мёртвого солдата, стараясь отыскать хоть какие-то следы, но трава была даже не примята.
- Папка! Да я правду сказал, он тут был! - воскликнул Санька в отчаянии, снова встретив не предвещавший ничего хорошего отцовский взгляд.
- Делать нам больше нечего, как только на твои выдумки время тратить! - сказал Лукич. - Марш до дому! Никакой тебе рыбалки. Мамке в огороде помогать пойдёшь, живо!
Санька знал: отец был серьёзным человеком, люди его уважали и прислушивались к нему, хотя он был ещё совсем не стар. Ослушаться его он не посмел, подавленный тем, что, получается, он отвлёк занятых взрослых людей от дел…
- Давай, давай, топай. Да ведро-то прихвати.
Тоскливый свисток паровоза раздался вдали, и отец ускорил шаг, чтобы успеть на станцию. Санька с угасающей надеждой дёрнул дядю Егора за куртку:
- Ну я же не соврал… Он был, правда. И кошка серая.
Дядя Егор только усмехнулся и взъерошил Санькин пшеничный ёжик.
- Топай домой, фантазёр.
Ну как же так?!
Весь день Санька проторчал дома, выполняя мамкины поручения и приглядывая за младшей сестрёнкой, четырёхлетней Люськой, но мёртвый солдат и кошка не шли у него из головы. Неужели ему всё это померещилось? Ведь он же видел! Жёлтые кошачьи глаза запали ему в душу, не давали покоя, и на грудь давила тягучая, смутная тревога, а спина ещё чувствовала мертвенное дыхание холода…
Когда вечером отец пришёл домой, Санька робко заглянул ему в глаза.
- Кошку видал, - сказал тот, снимая китель. - Точнёхонько такую, как ты говорил. По рельсам вышагивала. Как зыркнет на меня глазищами…
- Где кофка? - громогласно полюбопытствовала Люська, подбегая к отцу.
- На работе у меня, - ответил он ласково, подхватывая её на руки. - Серая, пушистая, а глазищи… Как плошки! Вот такие!
- А она к нам плидёт?
- Не знаю, может и придёт.
- А она чья?
- Ничья, видно. Сама по себе, приблуда.
- Плиблуда?
- Ага, где хочет, там и ходит…
После ужина Санька спросил:
- Папка, можно мне завтра на рыбалку?
- Иди, - разрешил отец. И добавил: - Только пораньше выходи, с утра. Часа в четыре. На рассвете клюёт лучше.
День закончился. Это было двадцать первое июня тысяча девятьсот сорок первого года
Хотела было написать стихами, но рифма почему-то не идет. Я просто преклоняюсь ВЕТЕРАНЫ, за подвиг ваш пред всеми нами… За то, что даровали жизнь нам, под небом этим чистым, без бомбежек! За, то, что есть вы все на этом свете. Прошу Вас, преклоняясь, лишь, живите!
Льет ли дождь, падает ли снег, а может стоит солнечная сухая погода - не забывай меня. Ведь так просто взять и вычеркнуть человека из жизни, из памяти и даже из воспоминаний. А я чувствую, когда ты перестаешь писать мне, сочиняя для себя и своего душевного равновесия всевозможные отговорки, типа: не хочу мешать, а вдруг я лишний, захочет - напишет сама. Не нужно ничего искать и сочинять. Просто сделай шаг навстречу, если я тебе нужен. А если нет, то лучше сразу оборвать эту нить. Иначе потом тяжелее будет и больнее все понимать и принимать. Пусть я не был для тебя тем, кого ты хотела видеть во мне, но мы ведь общались, улыбались, доверяли и дарили тепло наших сердец друг другу, когда это было необходимо. Говорят, человек жив до тех пор, пока его помнят. Это, конечно, обычная, избитая фраза, но мне было бы больно, если бы ты обо мне забыла. Представляешь, просыпаешься и не помнишь моего лица, голоса, и вообще кем я был до этого момента. Пытаешься вспомнить, но тщетно. А может и иначе. Находишь меня у себя в друзьях и… с равнодушным выражением лица молча удаляешь оттуда. Зачем я там, если совсем скоро в нем появятся те, с кем будет интереснее и полезнее общаться. Да и друг ли я был с самого начала? Пусть все так и будет. Но я тебя никогда не забуду. Все так же как всегда буду находить твои глаза в толпе людей, буду слышать твой голос и бросаться к двери, когда в нее позвонят. Я не забуду твой номер, даже если ты сменишь его. Старый останется в памяти… Не забывай меня!
Нехуй на меня пальцами тыкать,
мол не такая. Ткните лучше себе
в глаза, чтоб меня не видеть.
У человека бывает много желаний, но есть одно, без которого невозможны все остальные - это желание жить…
Дойдет до того, что имена хороших людей будут занесены в Красную книгу.
Рискуя прослыть занудой,
Иль сплетникам бросить кость,
Я вновь удивляюсь, - откуда
Берётся людская злость…
Мы готовы перевести назад, сломать, уничтожить стрелки часов, но осознаем, что обмануть можно кого угодно, кроме времени.