Ах, человек чудовищно не мой -
немой на языке моём, беззвучный! -
озвученный мучительно-разлучной
клекочущею ядерной зимой…
В нём мысль - других систем координат!
Речь притворилась мёртвой, как опоссум…
Ты мне не господин,
не муж, не брат.
Твой логос не воспринят, не опознан.
Участок леса не тобой обоSSан
в сомнительном содружестве волков.
Не Тициан расписывал пред боссом
убожество хрущёвских потолков.
Чужой, неандертальский, никакой!
Ко мне не адаптированный резче,
нордической рокочущею речью
встревоживший реликтовый покой…
Трещат меж нами Логоса пласты,
ворочаются трещины разломов!
Слова неандертальские просты:
«ты ела?»,
«ты беременна?»,
«ты дома?»
Из камня скандинавья рвётся стать,
выходит из себя язык гранита…
Так европеец в сумраке, как тать,
в египетскую лезет пирамиду.
Ты не ребро,
не друг…
Ты - рыба-кит!
Мне сыновей твоих не носит аист!
Тобой ничто во мне не говорит.
И я ничем тебе не отзываюсь.
…Прохлада так приятно обжигает,
И лунный свет в открытое окно
Струится… И дыханье замирает.
В бокалах растревоженно играет
прозрачное шампанское вино…
Колдует нежность над скользящим взглядом,
И губы шепчут песню о любви.
Два наших сердца страстно бьются рядом,
И что-то разливается в крови…
Любовь на белоснежном покрывале,
Забыто все, что было до тебя,
И все, что мы друг другу не сказали,
Произнесём, друг друга пригубя…
Потом ночное розовое чудо
До нас дотронется трепещущей рукой,
И растворится всё…
И неоткуда
Забрезжит свет размыто-голубой…
Все эти люди, принц,
В конечном счете,
Устали от душевных Ваших мук.
Они умудрены, они уже не дети.
Над ними нечего махать крылом.
Они ведь знают, принц,
Что добродетель
Погибнет все равно
В борьбе со злом.
Им зло не нравится,
Они, конечно, против,
Но, все-таки, они и не за Вас.
Они пришли смотреть,
Как Вы умрете,
Умрете в миллионный раз.
Нет, принц, Вам не дано
Их огорошить.
Ведь Ваш удел - стремиться и не сметь.
Они помчатся вниз к своим калошам,
Хлопками одобряя Вашу смерть.
Слова становятся с годами лживы.
Сомнение - плохое ремесло.
Ошеломите их - останьтесь живы.
К чертям спектакль -
И пусть погибнет зло!..
.
Б.Левинсону
Женщина с мужчиною одни
на мосту у сонной синей Сены -
над пустынным смыслом толкотни,
над огнями призрачными всеми.
Где-то там сменяются правительства,
кто-то произносит речи мудрые.
Это им отсюда еле видится,
словно Сена,
.. .. .. .. .. .. зыбкая и смутная.
Так стоят без слов,
.. .. .. .. .. .. .. .. . без целования
под плащом прозрачным до зари,
будто бы в пакете целлофановом
всей земле
.. .. .. .. .. . подарок от земли!
Дай нам бог -
.. .. .. . ни дома
.. .. .. .. .. .. .. . и ни прибыли,
ни тупой уютности в быту.
Дай нам бог,
.. .. .. .. . чтоб, где с тобою ни были,
мы всегда стояли на мосту.
На мосту,
.. .. .. .. . навеки в небо врезанном,
на мосту, чья суть всегда свята,
на мосту,
.. .. .. . простёртом надо временем,
надо всем,
.. .. .. . что ложь и суета…
Париж, 1960
Я верила, что ты придёшь
И в явь из памяти вернёшься,
Уняв рук непослушных дрожь,
К моим ресницам прикоснёшься.
Не возвратиться ты не мог,
И я все годы это знала:
Маршруты всех твоих дорог
Ведут лишь к нашему причалу.
Ты молча смотришь мне в глаза,
Произнести не в силах слова,
И вижу я - твоя слеза
Из-под ресниц упасть готова.
На столе чересчур большая гора окурков,
Тлеющих пеплом самой последней любви,
Бывает и так что нежная грудная сумка
Не выдерживает всех чудес чудесной земли.
Огромный стол, распластался по центру,
Чёрный такой, из дуба, брызжа новизной,
Так и орёт не жалея свои чёрные нервы,
Что всё в этом мире несёт мертвизной.
Шторы завешены острой болью событий,
Серым дымом налились и не пускают свет,
А человек за столом потерял чувство прыти,
Ровно тогда, когда и утратил ответ.
В комнате стены окрашены в безцветие
темноты,
И на кистевых сгибах лелеет новая кожа,
Это говорит о том, что эти горизонтальные
следы
оставил тот, кто привязал к сердцу
вожжи.
Сидит за чёрным столом и медленно курит,
Думает о сделке с самим сатаной,
Не зная о том, что второй точно надурит,
Но какая разница, когда ты еле живой?
Вдыхая весь яд, приглашение шлёт темноте,
И глаза наполняются чёрными язвами,
Радуется вновь приобретённой скупой слепоте,
Которая стирает к чёрту весь мир с его
красками.
А человек за столом приятный, очень
красивый,
Улыбается белизной своих прокуренных
чувств,
Плюя этим самым на все белые краски мира,
Понимая в то время, что без них он действительно пуст.
Волосы чёрные, чернее, чем дубовый стол,
Змеями вьются по плечам солённой печали,
Кажется, вот-вот уползут на пепельный пол
И их никак не поймать татуированными
руками.
В ушах человека уже давно матерные затычки.
И он абсолютно ничего не воспринимает на слух,
На любое ругательство улыбается по старой
привычке,
И прячет изломанные и лживые жесты рук.
А в глазах человека - белый свет и живёт
тишина…
Молчит, потому что очень сильно боится
Проронить по-настоящему белые слова,
Каким-нибудь далеко не белоснежным лицам…
Молчание - весь огромный список друзей
человека,
Не то чтобы, он не с кем не хотел
познакомиться,
Просто он живёт далеко от ближайшей аптеки
Которая нужна, если вдруг он снова уколется.
Так и живёт с такими вот глупыми страхами,
Но иногда кто-то сам подбегает знакомится,
Тогда без растерянности он посылает их на хуй,
И ему там, в сумочке, даже совсем и не колется.
Погрустит немного отрезком своего не нужного времени,
И опять начнёт белизной прокуренных чувств
улыбаться,
Он и так знает что в этом мире он до конца
потерянный,
И как бы он не грустил и плакал - ему никуда не деваться.
Но если он плачет, то прячется под столом из дуба,
Или шарфом, который пропитан насквозь
чернотой,
Переживает от того, что может, будет кому-то
туго,
Если случайно он обожжёт его своей кислотой.
В каждой истории есть свои труднорешаемые
проблемы,
И эта маленькая, совсем даже и не исключение,
То есть, за какими бы вы столами не сидели бы,
У каждого найдётся своё идиотское мнение.
Вот здесь стоит этот чёрный дубовый стол,
Который так сильно ненавидит горящие угли
сигарет,
Которые, в дальнейшем, падают пепельным
снегом на пол,
который никогда не уберут метлой, которой
здесь нет.
Человек улыбается - в восторге от композиции,
А в его сумке батареи настолько холодны,
Что у людей, который ходят рядом на улице,
Появляются трещины на руках и лопаются рты.
А сам человек уже давно привык к холоду,
У него даже не трескается ни одна рука,
И я должен вам сказать по секрету и шёпотом,
Что человек - это ни он, а простая она.
Её кожа самого чёрного цвета на свете,
И порой, кажется, что из неё вылезают ножи,
Которые, в свою очередь, с искрами точит
ветер,
Выкручивая по сумке адреналиновые виражи.
По венам бежит нефть, вместо красной пасты,
И если бы в ней водилась огромная стая рыб,
Она бы всплывала брюхом наверх очень часто,
И водопадом смертей провожалась в обрыв.
Но вот только внутри всё заляпано белым,
Ни одной чёрной кляксы под сумкой нет.
Пахнет чем-то очень приятным и спелым,
И из самых глубин пробивается свет.
Стоит человек бесконечно чистый,
Худыми руками машет, на помощь зовёт,
Ноги застряли в омуте мглистом,
Который он с самого детства пьёт.
А выпить не может, в него утратили веру,
Мол, белое - самый простой поворот не туда,
Но он же до самой последней минуты верил,
Что повороты переставляла, смеясь, чернота.
Сумка, оказывается, доверху белая,
Только снаружи несёт глубиной пустоты,
А если бы заглянула туда, сразу поверила,
Что поворотов нет, как и нет черноты.
И вот ей как никому - тяжело-тяжело,
Она села за стол под тяжестью грусти,
И на пол без конца сыплет пепел бычков,
Что её никогда-никогда не отпустит.
На столе чересчур большая гора окурков,
Тлеющих пеплом самой последней любви,
Бывает и так что нежная грудная сумка
Не выдерживает всех чудес чудесной земли.
Эта женщина вошла в мою жизнь с разбегу,
Не видя преград и не постучав в дверь,
Мои руки тянулись к ней словно цветы к свету,
А сердце село кораблём на мель.
В ней было всё просто, ничего такого.
Обычная дама, как любой простой человек,
А я уже полюбил её за первое слово
И за усталую опущенность бледнеющих век.
Я вот даже сейчас поцелуи первые вспомнил:
Вся из себя, а я никому не нужен и даром.
Мои пальцы врастали в неё как будто корни,
Она пахла дорогими духами, а я перегаром.
Кажется, я находил в её глазах счастье,
Вот, знаете, она уйдёт и я загрущу.
И я не мог представить ничего ужаснее
Того, что будет, если я её отпущу.
Я хранил её, как люди хранят секреты,
Но затем, я наверное, что-то сболтнул.
Все цветы перестали тянуться к свету,
А мой севший корабль, увы, затонул.
Я знаю тебя, ибо воин, любовник и жрец, -
Давно переплавлены в древнем горниле бессмертного духа.
Я горек и свеж, как чарующий опий-сырец,
Когда пирокластикой сладостной лжи осторожно вползаю
В точёное, нежное ухо.
В это ждущее лоно, где плоть обретают рассказы мои,
Несущие морок в твой свет, чернокнижника странные, жуткие сказки,
Магический взгляд Василиска, меж строчек мерцает,. и стих -
Забвения апологет, мгновенья, шутя, превращающий в тысячи лет,
Граничащей с грубостью нежною властью снимает с тебя
Все одежды и маски.
Предстань предо мною, жива, откровенно нага,
Снимай свою кожу и мышцы, я дам тебе новое тело,
Позволь мне раздвинуть навечно твои берега,
Позволь мне излить, что за тысячи лет накипело
В бурлящих глазницах из недр кипящих провидцев-котлов,
И я посажу в тебя зёрна мерцающей, сладостной бездны,
Что выше моих зачарованных притчей и слов,
Прекраснее и ощутимее снов, ибо сны бесполезны.
Я буду питать тебя, взращивать вровень со мной,
Пожалую власть над ветрами и всеми лесными зверями,
Окутаю душу твою изысканнейшей пеленой, и кокон тот вневременной,
Мне новую сущность явит, благовонными, как облака,
Благодатною взвесью, парами, - проникнешь под латы ко мне,
И познаешь, что малая часть Абсолюта
Растворилась в текущей по венам моим белене.
Разве целая жизнь стоит больше, чем эта минута
Когда слушала ты?
Бывают дни, когда я вспоминаю
Былую жизнь, которая ушла.
И снова, как тогда, переживаю-
Когда смеюсь, когда и плачу я.
Я не жалею, так как понимаю:
Случилось что, того не изменить.
И тех, кого любила я и потеряла,
А может быть люблю и потеряю,
Я продолжаю искренно любить.
Говорить надо всегда, не забывая вовремя промолчать. Только тему надо чаще менять и больше дарить друг другу счастливых мгновений, чтобы было что вспомнить при разлуке, о том что может вновь соединить, сделав узы ещё крепче.
Волосы любимой пахнут счастьем!
Когда я устаю целовать мою любимую, я погружаю своё лицо в её волосы и всей грудью вдыхаю этот запах: запах каштановых волос, запах бархатной кожи, запах любимого мною человека, запах счастья…
И засыпаю в счастье.
И сплю в нём! (Манн)
Мы целуем её искренне и горячо, зажигая этим поцелуем наши чувства к этой изумительной девушке, женщине. Наш огонь горит года, иногда месяцы, иногда несколько дней, иногда только вот эту ночь… иногда мгновение, в котором ты теряешься, тонешь … а когда приходишь в себя, то твоя семья, твои дети, твои внуки, твооя любимая женщина - рядом.
И это мгновение было длиною в жизнь, счастливую жизнь … Прикасаясь губами к губам женщины, мы ещё не знаем, как долго продлится наш поцелуй …
Для кого-то Наташа, Натали… Для меня Наташенька! И в этом слове всё сказано!
… а также в интонации и поцелуе, что следует…
Я для тебя мечтаю ветром стать,
Не сильным, нет, а тихим и безмолвным.
И словно моря ласковые волны
С твоей косой задумчиво играть.
Я для тебя мечтаю стать дождем,
Что оросит прохладой жаркий полдень,
Что жизнью заскучавший лист наполнит
И капелькой росы сверкнет на нем…
Я стать мечтаю нежной тишиной
Как только сон опустит твои веки.
Чтоб звуков разыгравшиеся реки
Не нарушали твой земной покой…
Еще мечтаю стать я тем теплом,
Которое и в стужу греет душу.
Трещит полено тихо, ты послушай…
И искры разлетаются… Светло.
Я для тебя мечтаю стать лучом,
Что начинает день на небосводе
И шепчет окружающей природе
Проснись… Ведь жизнь уж бьет ключом!
Мечты… мечты, как тихо и безмолвно,
И одиноко в комнате моей…
На берег мыслей ласковые волны
В душе все катит море-чародей…