Странно. Так хочется жить, даже когда не знаешь как.
Из Ташкента — на фронт
Самолётами Аркаша был окружён с пелёнок — он родился в авиационном городке на Дальнем Востоке, где служил его отец Николай Каманин. Оттуда он вместе с мамой провожал его в легендарный поход по спасению экипажа затонувшего среди льдин Северного полюса корабля «Челюскин». Все пилоты, участвовавшие в операции, вернулись домой уже в ранге Героев Советского Союза, они были первыми в стране, кому присвоили это звание. У Каманина оно было под номером 4.
Во второй класс Аркадий пошёл уже в Москве и записался в авиамодельный кружок, строил самостоятельно миниатюрные модели военных самолётов, которые поднимались в воздух. Николай Каманин вспоминал, что сын обладал прекрасной памятью. Мальчик любил не только точные науки, но и литературу, знал наизусть стихи Пушкина, Некрасова, Лермонтова. К тому же природа наградила его музыкальным слухом, Аркадий играл на аккордеоне.
В 1941 г., закончив 6-й класс, подросток отправился с мамой и младшим братом Лёвой к отцу в Ташкент, где тот руководил отдельной авиабригадой. В Средней Азии семья и встретила трагическое известие о начале войны. Осенью 1941 г. в Ташкенте разместился эвакуированный из Москвы авиазавод. 12-летний Аркаша добровольно пошёл туда работать. Проводил в ремонтных мастерских, куда привозили фронтовые самолёты, по 10−12 часов, перевыполняя план, установленный для взрослых. В начале 1942 г. Каманина-старшего вызвали на фронт, а через год, оставив младшего Лёву на попечение родственников, Мария Михайловна вместе с Аркадием решили отправиться следом за мужем на передовую. А приехав, поставили ультиматум: если Николай не примет их в свой лётный корпус, они всё равно найдут дорогу на фронт. Генерал, видя решимость жены и сына, сдался. Аркадий стал механиком на фронтовом аэродроме, а Мария Михайловна — делопроизводителем в штабе армии. При этом она часто летала как штурман с Каманиным, когда он сам вёл самолёт. До генерала доходили сведения, что и сын поднимается в небо вторым пилотом вместе с бывалыми лётчиками. Тем не менее просьба командира эскадрильи связи майора Трофимова застала его врасплох.
«Разрешите выпустить Аркадия в самостоятельный полёт на У-2, он отлично летает», — обратился к генералу подчинённый. В своих дневниках Каманин-старший признавался, что подумал тогда: не сошёл ли майор с ума? Ведь Аркаше всего 14 лет. «А вы бы могли своего сына в таком возрасте выпустить в самостоятельный полёт?» — задал он встречный вопрос. И услышал в ответ: «Такого, как Аркадий, выпустил бы». Каманин пообещал сам проверить навыки сына в небе. Перед началом их совместного полёта на У-2 генерал поймал себя на мысли: сын настолько щуплый, что может выскользнуть из привязной системы во время фигур пилотажа. Дело в том, что кабина самолёта У-2 (его ещё называют По-2) открытая. Однако все сомнения развеялись в воздухе. Набор высоты, развороты, левый вираж с креном до 30%, мёртвые петли, по одному витку штопора в каждую сторону — всё было выполнено правильно. На земле отец сдержанно сказал: «Ничего, летать умеешь». Трофимову заявил, что даст добро на полёты сына, если парень освоит ещё и теорию полёта, технику пилотирования и другие предметы.
Его крупица в победе
Спустя 3 месяца Аркадий был готов к экзамену. Каманин наблюдал за полётом сына с земли. Придраться было не к чему. Так старший сержант Аркадий Каманин в 14 лет в июле 1943 г. был зачислен на должность лётчика эскадрильи связи. Каждый день он поднимался в воздух по нескольку раз. За ним закрепили отдельный самолёт. В обязанности юноши входила доставка приказов и распоряжений в штаб армии. Летать приходилось рядом с линией фронта. Как-то, возвращаясь с задания на аэродром, Аркадий заметил на земле сбитый Ил и понял, что в кабине находится лётчик. Старший сержант приземлился рядом, несмотря на свою отнюдь не богатырскую комплекцию, вытащил из кабины раненого пилота и дотащил до своего У-2. А заодно забрал фототехнику и отснятый секретный материал. Раненого Аркадий доставил прямиком в госпиталь. А в 1944 г. во время нападения бандеровцев на штаб армии Аркадий поднялся в небо и с воздуха закидал противника ручными гранатами.
К концу войны согласно наградному листу старший сержант Каманин совершил «650 вылетов на связь с частями корпуса и с ВПУ и налетал 283 часа». Награждали его трижды: орденом Красного Знамени и двумя орденами Красной Звезды. Самым продолжительным — 10 часов — для Аркадия стал перелёт из Польши в Румынию, когда его корпус менял дислокацию. Победу юноша встретил в Венгрии. В июне 1945 г. принимал участие в Параде Победы, став самым юным его участником: ему не было и 17 лет.
В мирное время юноша сел за учебники: за полтора года прошёл программу 8, 9 и 10-го классов. Получил аттестат зрелости и в 1946 г. сдал экзамены в Военно-воздушную инженерную академию им. Жуковского, но так и не закончил её. Хотя трагедии ничто не предвещало. В тот день, 12 апреля 1947 г., Аркадий вернулся с занятий, прилёг на кушетку, заснул, а когда его стали будить к ужину, оказалось, что он без сознания. Усилия врачей оказались тщетны. Утром 13 апреля 1947 г. Аркадий скончался. Ему было 18 лет. Медики объяснили, что смерть наступила из-за небывало резкого воспаления мозга — на фоне гриппа, который Аркадий перенёс на ногах, сказалось нервное и физическое перенапряжение в годы войны. А ведь на фронте, как вспоминал Николай Каманин, сын даже насморком не болел.
Всенародную известность имя героя получит в 1965 г., после выхода о нём первой статьи. А дальше слава Аркадия нарастала как снежный ком — повести, рассказы, фильмы. И главное — военные дневники Николая Каманина, которые увидели свет в 1980 г. А в 1982 г. Николая Петровича не стало. Его супруга Мария Михайловна скончалась в 1999 г. Младший брат Аркадия Лев ушёл в 2011 г. Похоронены Каманины на Новодевичьем кладбище, на том самом участке, где первым в 1947 г. нашёл пристанище Аркадий — самый юный в мире лётчик, который сам себя не считал героем. Он не гнался за рекордами. Говорил: «Я хотел внести свою крупицу в победу. И сделал что смог».
Мария Позднякова
Не требуй от жизни желаемое. Смотри в будущее с надеждой. Тогда сбывшееся принесет много радости. А не сбывшееся опечалит не сильно. Когда же ты думаешь, что жизнь тебе должна просто так, тем обманываешь себя и при этом теряешь своё время.
Смотри, смотри, приходит полдень,
чей свет теплей, чей свет серей
всего, что ты опять не понял
на шумной родине своей.
Глава последняя, ты встанешь,
в последний раз в своём лице
сменив усталость, жизнь поставишь,
как будто рифму, на конце.
А век в лицо тебе смеётся
и вдаль бежит сквозь треск идей.
Смотри, одно и остаётся —
цепляться снова за людей,
за их любовь, за свет и низость,
за свет и боль, за долгий крик,
пока из мёртвых лет, как вызов,
летят слова — за них, за них.
Я прохожу сквозь вечный город,
дома твердят: река, держись,
шумит листва, в громадном хоре
я говорю тебе: всё жизнь.
Влюблённый царь, как и влюблённый раб
Теряет разум от любви и вот
Влюблённый раб, как и правитель, слаб.
На плаху жертвой голову кладёт.
В один момент забыв про целый мир,
Забыв, что жизнь даётся только раз,
И гордый муж, и шут — его сатир,
Шагают в пропасть.
Кто же им указ?
Любовь равняет всех, но нет причин
Не выпить этот сладкий жгучий яд.
Дурманит он и женщин, и мужчин…
И нет для них уже пути назад.
О, сколько раз я разбивалась
О ложь, безверье и обман,
Но снова тут же поднималась,
Сквозь невезенье и дурман.
И закаляя свои силы,
В невидимой борьбе со злом,
Себя из битвы выносила,
Лечила душеньку добром.
Пусть будет так, как всё случилось…
Я не жалею ни о чём —
Чему то в жизни научилась,
Да и ещё придет потом.
Лишь одного прошу в молитвах —
Полегче б дальше было мне…
Пошли, судьба свою улыбку,
Подай мне счастья на руке.
И через горечь и невзгоды —
Тот ручеек удачи плещет,
И все оставшиеся годы —
Покоем с радостью осветит.
автор Людмила Купаева
Когда захочет дама соблазняться,
ей всё равно, как будешь изъясняться,
и будет это хлеб души иль на уши лапша,
раз дама хочет, значит — ША!
Довольствоваться малым мне гордость не позволяет, а большим — возможности. Приходится обходиться средним.
Он говорит ей: вот так я тебя люблю.
Ничего не прошу взамен, ни о чём уже не молю.
Я не буду пить и лезть по ночам в петлю.
Только бы память тебя хранила.
Он говорит: одевайся всегда тепло,
Там ужасно противный ветер, там опять всё замело.
Просто знай — сколько бы дней ни прошло,
Я боюсь, как бы ты не простыла.
Он говорит: я без тебя не умру,
Буду жить. И однажды другую подпущу к своему нутру,
Мы поедем с ней на Бали, или, может быть, даже в Перу.
Сделаем кучу дежурных фото.
Но где бы я ни был, куда бы я ни пошёл,
Ты всегда — мой нагрудный образ, солнечный мой костёл,
Берег мой, тихая чаща, дом и накрытый стол,
Яблоневый сад. Ореховые ворота.
Он говорит ей: время течёт рекой,
Ты уже изменилась, я знаю. Ты стала совсем другой.
Но наша с тобой переписка у меня всегда под рукой.
И по ночам я её читаю.
Слово за словом, а за словами — ты,
Смеёшься, светишься рыжим, выступаешь из черноты,
Морщишь курносый нос, рассказываешь про мечты, —
Живая, простая, родная…
Он говорит: этот мир, что царит вокруг,
Совершенно сошёл с ума. Непонятно, где враг, где друг.
Но если ты мне напишешь вдруг,
Он покажется просто раем.
Где бы я ни был, сколько бы тел ни знал,
Какой бы ни встретил город и какой ни покинул вокзал,
Я найду тишину, я поймаю wi-fi, я устрою себе привал.
И отправлю тебе: я скучаю.
В белом платье стою. Изнывает напевами день,
То печалясь о прошлом, то будущим словно пьянея.
Из огней зазеркалья в бездонность — остывшую звень
Устремляется путь, изнеможенный болью моею.
В белом платье из вьюг по пути от рассвета пойду…
«Ты сегодня не та — позабудь о мгновенье вчерашнем» —
Нашептали уста переменчиво-скроенных дум —
С придыханием пью — «Где ж вы были, хорошие, раньше?!
Я иду на закат. Окунаясь в беспамятство снов.
Ослепляясь огнем. Ослабляясь куражливой скукой.
Неизбывность иллюзий, творя, из круженья основ,
Из «люблю-не люблю» в бархатисто-цветочном уюте.
Только духу внятен тот язык —
Тот бессловесный и беззвучный крик.
если лето это
маленькая жись
то не будет жизни
у меня кажись
Переступая за параллели,
И представляясь себе взрослее,
Кто скомкан горем, кто сном обласкан,
Но все мы дети, а мир — раскраска.
В неё ворвавшись по чьей-то воле,
Не зная радуг и цвета зорей,
Мы начинаем. Сначала — мелом,
Неаккуратно и неумело.
Но помним долго тот белый кальций:
Он остаётся, въедаясь в пальцы.
Уходят годы. И люди — тоже.
Мы понимаем, что стали твёрже.
И красим жадно всё, чем дышали,
Уже цветными карандашами.
Кто пишет сказки, кто верит в мифы,
Кто сильно давит — ломает грифель.
Лист — за листом. За днями — ночи.
Проходит юность. Рисуем — точим.
Но всё придётся, что б ни хотели,
Менять на слёзы и акварели.
Приноровившись — зелёной, синей.
И мы выходим из прежних линий,
Осознавая, что всё напрасно:
Шедевры пишут, известно, маслом.
В ладошку — тюбик и с новой силой —
Мазки, палитры, нетерпеливо…
Как вдруг заметим в немой работе,
Что не осталось пустых полотен.
И ледяные нахлынут мысли,
Замрут ресницы, падут все кисти.
Штрихом последним, что жизнь хранила,
На холст твой лягут её белила.
И оглянувшись на отголоски,
Увидит кто-то одни наброски,
Другие — стоя и не робея,
Назад посмотрят, как в галерею.
Но возвращаясь, порой тоскуя,
Будь то в музей, будь — в мастерскую,
Нам станет ясно в цветастых плясках,
Что все мы дети, а мир — раскраска.
Copyright: Илья Махов, 2013
Свидетельство о публикации 113081307746
Кошка съела сверчка.
Какая безделица.
А ведь мелодию съела!
Чувство меры не измерить,
Ни линейкой, ни деньгами,
Можно только свято верить,
Что оно покуда с нами.