В школе нужно курс вводить «как выбрать нормального мужика» и сначала влюблять девочку в одного обаятельного мальчика, а через месяц показывать еще 50 таких же. Нужно заставлять девочку понимать, что в мире не один мужик. Мужиков много. Мужиков завались. Только выбирать научись.
Страшно умирать, даже если не научился жить.
я не смогла поступить так, как поступили со мной…
не научилась…
в жизни всегда стоит главный вопрос у каждого-
оставаться человеком или нет…
это выбор…
Чудеса вокруг, поверьте
Просто лучше приглядитесь
Посмотрите, там на ветке…
Две синички притаились!
Разве это вам не чудо?
Разве это не прекрасно?
Средь зеленой травки луга
Выросли два красных мака.
Чудеса вокруг… поверьте…
Просто стоит присмотреться
Вы увидите такое…
Что не видели… во веки!
Не меняясь, мы остаёмся позади.
Ламенции
Хорошо при свете лампы
Книжки милые читать,
Пересматривать эстампы
И по клавишам бренчать, -
Щекоча мозги и чувство
Обаяньем красоты,
Лить душистый мед искусства
В бездну русской пустоты…
В книгах жизнь широким пиром
Тешит всех своих гостей,
Окружая их гарниром
Из страданья и страстей:
Смех, борьба и перемены,
С мясом вырван каждый клок!
А у нас… углы да стены
И над ними потолок.
Но подчас, не веря мифам,
Так событий личных ждешь!
Заболеть бы, что ли, тифом,
Учинить бы, что ль, дебош?
В книгах гений Соловьевых,
Гейне, Гёте и Золя,
А вокруг от Ивановых
Содрогается земля.
На полотнах Магдалины,
Сонм Мадонн, Венер и Фрин,
А вокруг - кривые спины
Мутноглазых Акулин.
Где событья нашей жизни,
Кроме насморка и блох?
Мы давно живем, как слизни,
В нищете случайных крох.
Спим и хнычем. В виде спорта,
Не волнуясь, не любя,
Ищем бога, ищем черта,
Потеряв самих себя.
И с утра до поздней ночи
Все, от крошек до старух,
Углубив в страницы очи,
Небывалым дразнят дух.
В звуках музыки - страданье,
Боль любви и шепот грез,
А вокруг одно мычанье,
Стоны, храп и посвист лоз.
Отчего? Молчи и дохни.
Рок - хозяин, ты - лишь раб.
Плюнь, ослепни и оглохни,
И ворочайся, как краб!
…Хорошо при свете лампы
Книжки милые читать,
Перелистывать эстампы
И по клавишам бренчать.
Не возможно быть для всех хорошим,
Как всегда найдут во всём изъян -
Лучше быть ни на кого не схожим,
Не как стая одноликих обезьян…
Выражать своё лишь только мнение,
Вести так себя, ка будто ты один,
Потому, что наше будущее поколение
Всем бесконечно подражают до глубин.
Копируют повадки, звуки и движения,
Связать не могут пару-тройку слов,
Мы взрослые для них, как отражение,
Как стержень и начало всех основ.
Чтоб заложить фундамент идеала -
В себе сначала много измени…
Чтоб соответствовать Творцу оригинала
Плохое всё на век ты приструни…
Добро поставь на самом первом месте,
Взаимовыручку быть может на втором,
Понятно, торг здесь не уместен,
Но может это путь к победе над всем злом.
Когда мы станем хоть немножечко добрее
Не будем схожи мы на стаи обезьян,
И молодёжь в миг станет посветлее
Не будут и искать во всём изъян…
Светлана рассказывает. Ее подопечная в доме-интернате для престарелых (безногая колясочница) пожаловалась, что сын уже два месяца не возвращает ей долг, несколько тысяч рублей, которые он одолжил у матери «до получки». Сыну 27 лет, живет один, пьет, гуляет, мать навещает, только когда ему нужны деньги. Даже умудрился продать и пропить материну долю в их двухкомнатной квартире, из которой она несколько лет назад ушла в интернат. А когда Светка возмущенно выговаривает Алле Витальевне, зачем она еще ему и пенсию отдает, та скорбно вздыхает «Жалко, сын же…»
Ну да, сын. Но какой, сука, выродок!
На сцене жизни ты никого не сумеешь сыграть лучше, чем себя самого.
В следующей жизни в ваше распоряжение вы получите только то, чем поделились с другими в этой.
своих слов нет, на уме лишь одни чужие.
кому интересно будет, зачем мы жили?
что строили, что любили, с кем воевали?
ты встал, устремившись в небо, среди развалин
с отметками времени, сколотыми краями.
столетья назад здесь такие, как мы, стояли,
тогда были целы колонны, стена, ступени.
такие, как мы, здесь ходили, смеялись, пели.
теперь здесь смеешься ты, а кругом - руины,
засыпанные желтой пылью до середины.
потом мы уйдем, и следы заметет, а после
придет наша смена, мальчишки с телами взрослых…
но что глядеть в вечность, когда каждый миг меняет
тебя и меня, и прошедшие дни линяют,
становятся в памяти блеклыми и другими,
и губы твои произносят чужое имя.
а небо на нас смотрит пристально и бесстрастно,
и время с песком только там не имеют власти.
Мы в жизни словно в «зале ожидания»…
Мы все бежим, толкаемся, спешим;
Читаем книгу, не прочтя название,
И веря в Бога, снова согрешим.
И рулит время… Кто идет уверенно,
А кто сидит, наевшись пустотой.
Кто занимает кресло, кто-то временно
Забыт в буфете собственной судьбой.
Кто на баулах, кто на чемоданчике,
Устало ждем прибытия любви, -
Заняв купе, мешаем чай в стаканчике,
Чтобы испить желания свои…
Утром встаём и сразу в бой
и день за днём свою душу рвём
Пока не скажут нам с тобой:
«Ну всё, пора и на покой»
Впечатление, что все мы стоим на остановке и ждём автобус под названием «Хорошая жизнь» маршрутом - «Светлое будущее». Автобус приходит, но он битком забит теми, кто сел на него раньше.
Это случается раз в девяносто лет; черная птица садится на край колодца. Солнце палит, заставляя траву гореть. Женщина плачет, на свет порождая монстра. Черная птица в клюве держит цветок - ветку жасмина, душистого и живого. На тротуарной плитке алеет сок спелой малины, раздавленной под подковой. Ворон взлетает, врезаясь в воздушный поток. Ветер дрожит и мягко щекочет крылья. Город, подставив солнцу нагретый бок, стонет под тяжестью башен, угрюмо-пыльных.
Через границу, туда, где поет июль. К старому кладбищу и кованным воротам. В треснувшем мраморе - дыры, следы от пуль. Сторож кладбищенский прячет в кулак зевоту. Мерно шагает процессия, гроб на плечах. К свежей могиле, вырытой в воскресенье. Гроб опускают, (и кто-то начал кричать), крышка откинута, шепчет псалом священник. Тело укутано в саван, как в кокон, легко ветер целует морщинистые ладони. Ворон кружит, неистово бьет крылом, перья скрипят и воздух протяжно стонет. Тихой покойницы кто-то целует лоб, и на лице ее - сонная безмятежность. Ворон роняет из клюва душистый цветок, прямо на грудь, укрытую под одеждой.
Это случается раз в девяносто лет; небо из озера черпает теплую воду. Тенью по коже рисует неяркий свет, лунное яблоко катится с небосвода.
Он улыбается ей невесело, краешком рта, пальцы скользят по ключицам, лаская кожу. В горло врезается твердая, острая сталь, каждый глоток чуть слышен и осторожен. Выдохи их бесшумны, как ультразвук, катятся с нёба, скрываясь в чужой гортани. Влажный язык касается чужих губ. Их силуэты тонут в густом тумане.
Утром он накрывает ее плащом, глядя, как слабо трепещут ее ресницы. Пальцы скругляются в когти, врезаясь в дёрн.
Он превращается в черную-черную птицу.
Это случается раз в девяносто лет; он наблюдает за тем, как она взрослеет. Знает, какой пирог она ест на обед, сколько пятерок в тетради, следов на шее. Знает, какой мальчишка в нее влюблен, что ненавидит кофе и пьет какао. Все ее платья, (кружево, бархат и лён), туфли, заколки и сотни цветных булавок. Знает, что как и прежде любит жасмин, (так же, как в жизни до. Как и в жизни после). Он для нее ничтожен, почти незрим - черная птица, с взглядом стеклянно-острым.
Это случается в каждом из ста веков; он наблюдает за тем, как она стареет. И каждый день приносит душистый цветок, ветку жасмина снова кладет под дверью. Цикл непрерывен, к ней тихо подходит Смерть, острым ножом отделяя душу от тела. Ворон садится на гибкую, тонкую ветвь, не отпуская из сердца ослепшую веру.
Он провожает ее до последних границ. Песни стихают, сгорают церковные свечи. Небо касается мягких ее ресниц. Ворон, не глядя в глаза, тихо шепчет:
''до встречи''.
И когда она вновь возрождается в теле дитя,
он наблюдает за ней сквозь оконные стекла больницы.
Чтобы, как феникс из пепла, воскреснув, опять,
в тысячный раз,
беспощадно
в нее
влюбиться.