В наше время вера - очень ценное, редкое качество.
«И море состоит из капель». Сборник рассказов.
Если вас не ценит один человек, это не значит, что остальные будут относиться к вам так же.
«И море состоит из капель». Сборник рассказов.
Мягко ложе, ценен миг, тон мудреет, слово врёт.
Непреложность зреет в крик, вот созреет и умрёт.
…В этом миге волен я быть безумцем и глупцом,
Но поэтом сгиб, творя зыбь и бездну - близнецов.
…В миге этом я смешон - сам себе скелет и шкаф.
… В этом светом пью крюшон, безответственен и шал.
… Тут какой-то я не тот - странен мир с утра… борюсь,
Рябь, прозрение из-под умирания - миг-блюз.
…Болен мой по… новый миг, вдох и край, прости, прощай.
Пол обнимет мокрый блик… Что-то дальше… Чья печаль?!
веточка моя
деточка моя
слабенький
стебелек
холодно тебе
ветрено тебе
первая зима -
срок
снегом занесло
изморозь знобит
стылая земля -
лед
иней на заре
солнышком блестит
снегом до земли
гнет
ветер налетит слов
наговорит
за собой зовет
в лес
ластится котом
стелется ужом
кружит озорной
бес
… как тебе помочь
как тебя спасти
спрятать от лихих
глаз…
деточка моя
только потерпи
будет нам весна
в сласть
Жизнь - бытие небытия.
Жалость тоже любовь, но без привкуса счастья -
Так подумала, мысль сберегая на завтра.
Поглядела в глаза, простонала: - Останься!
Будешь принцем моим без коня и без замка.
И зажили, как все - на работу, с работы.
На обеды - борщи, по субботам - забыться,
Тишину и уют разложив по пустотам…
- Ну и что - не герой, где их взять-то - остынь-ка.
Годы в рамки легли, раздобрели альбомы.
- Дети выросли, жизнь пролетела кометой, -
Прошептала, взглянув несомненно влюблённо.
- Словно сон голубой перед самым рассветом.
Год 1989
Очередной телефонный звонок.
- Воронкова, как ты там?
Знает, что не айс, зачем спрашивает? Рассказать, что с сестрой происходит, так это даже не будет интересно опытному психиатру… Рассказать о том, что мир плох, потому что живем мы в нём?
- Привет. У тебя всё хорошо?- спрашиваю я, не бросала же ему гранату.
- Ты решила задачки, что я тебе прислал?
- Нет. И не пыталась даже. Я ушла в другой мир, который так же ни кому не нужен, буду жить там.
- Кончай придуриваться, тебя только математика может спасти.
- Меня спасать не надо. Я в другую науку поперлась. Теперь химия. Уважай меня. Химичка ушла в декрет, я самостоятельно постигала эту науку, сдавала экзамен в гороно. Оценку сказать?
- Нет. Я знаю. Почему математику забросила?
- Ты боишься, что из меня не получится великого химика и Менделеев останется вне конкуренции?
- За химию взялась - уже хорошо. Не бросай только! Пригодится в этой жизни. Я скоро приеду. Все деньги, что зарабатываю, посылаю сестре и маме. И вот на наши телефонные разговоры трачу.
- Зря тратишь на меня. Смысла уже нет. Я в химию ушла, больше не звони.
Олег потерялся совсем, не смог понять моего упаднического настроения.
- Не зря, звоню, значит, так надо. А твоё дело слушать. И слушать должна внимательно.
Какой придурок был, такой и остался, совсем не повзрослел.
- Моё дело - выбирать самостоятельно себе дело. И говорить то, что я хочу Вы мне, сударь, запретить не имеете никакого права.
- Ты решила поговорить о правах человека?
Ха, а не заняться ли правами человека?
- Олеженька, не трать больше деньги на межгород, не звони мне. У меня всё хорошо.
- Решай задачи, которые я тебе высылаю. Голова должна работать. А ты об этом совсем не думаешь.
Знал бы о чём я думаю, свихнулся бы.
- Химия теперь, - напомнила я.
- По химии что-нибудь интересное найду и пришлю тебе. Пока.
Пока не успевала сказать, быстро отключался.
Опять звонок:
- Воронкова, давай в шахматы играть. По телефону это возможно.
- Нет, ты забыл, что шахматы я забросила ещё в пятилетнем возрасте. Возвращаться к ним не вижу смысла.
- Ты ищешь смысл там, где не надо! Как я могу ещё с тобой общаться?
- Никак. Не звони мне больше, не присылай свои дурацкие задачки. Ты мне надоел. У меня уже не химия, а литература. Пишу.
-Воронкова, ты дура у меня. Чего тебя так мотает по жизни? У тебя превосходные способности в математике, а ты распыляешься по другим наукам?
- Опыление, знаешь, как происходит? Всё, я пошла в биологию. Не звони больше.
Год 1991.
- Воронкова, привет. Я скоро приеду.
- Зачем? Ты же зачислен на второй курс универа?
- Он мне не нужен. Мне надо тобой заняться, тебе же скоро поступать.
Придурок, какой был, такой и остался.
Год 1992.
- Воронкова, ты думаешь куда-нибудь поступать?
- На юрфак пойду.
- Господи! Туда-то каким боком?
- Самый большой конкурс туда. 16 человек на место. Родители говорят, что я не знаю ни историю, ни право, ни английский язык. Верят в то, что завалюсь на первом испытании.
- Ты им хочешь что-то доказать?
- Нет. Себе. Только себе. Я же эгоистка, вот о себе и думаю.
- Тебе нельзя туда! У тебя мозги работают по математике! Подай документы лучше на физмат…
- Нет. Там конкурса нет. Кто припрется, тот и поступит. А на юрфак в ДВГУ самый большой. Вот туда и пойду.
- Воронкова, ты дурра… Как так можно? Ты же ни в истории, ни в английском ничего не понимаешь. Надеешься, что повезёт?
- Нет. Я знаю, на что я иду.
- Я с тобой тогда.
О. А это я никак не ожидала, Олеженька же уже учится на втором курсе универа.
Вступительные экзамены. Родители не просто офигеваают, а ждут моего провала. Батя везёт на машине к первому экзамену, говорит, что не туда меня занесло, что там везде блат, нет шансов поступить своими силами, а мама добавляет, что у меня нет мозгов, чтобы сдать туда экзамены. Выхожу с первого экзамена. Слезы катятся, мама оптимистка:
- Завалила?
Я молча поднимаю руку и разжимаю кулак, говорить не могу.
Отец, слегка успокоившись за непутёвую дочь:
- Хоть преподавателей не завалила, уже радость…
Четыре экзамена я выходила со слезами и разжимала кулак!
Олег был рядом, не с таким успехом, но всё же ему хватило баллов, чтобы стать студентом юрфака.
Я нечасто видел слезы моих друзей. Мальчики ведь плачут в одиночестве или перед девочками. (футболисты не в счет, им все можно). При других мальчиках мы стараемся выглядеть железными и сдаемся только когда уж совсем плохо.
Тем острее врезались в память слезы моего друга, внезапно появившиеся в его глазах, когда мы ехали в Москву, и я налил себе томатный сок.
Теперь перейдем к изложению сути дела, веселой и поучительной.
В юности у меня было много разных компаний, они переплетались телами или делами, постоянно появлялись и исчезали новые люди. Молодые души жили, словно в блендере. Одним из таких друзей, взявшихся ниоткуда был Семен.
Разгильдяй из хорошей ленинградской семьи. То и другое было обязательным условием попадания в наш социум. Не сказать, чтобы мы иных «не брали», отнюдь, просто наши пути не пересекались. В 90-е разгильдяи из плохих семей уходили в ОПГ, либо просто скользили по пролетарской наклонной, а НЕ разгильдяи из хороших семей либо создавали бизнесы, либо скользили по научной наклонной, кстати, чаще всего, в том же финансовом направлении, что и пролетарии.
Мы же, этакая позолоченная молодежь, прожигали жизнь, зная, что генетика и семейные запасы never let us down.
Родители у нас были молодые и пытались найти себя в лихом пост-социализме. Поэтому роль старшего поколения вырастала неизмеримо. Эти стальные люди, неудачно родившиеся в России в начале 20 века, и выжившие в его кровавых водах, стали несущими стенами в каждой семье. Они справедливо считали, что внуков доверять детям нельзя, так как ребенок не может воспитать ребенка. В итоге, в семье чаще всего оказывались бабушки/дедушки и два поколения одинаково неразумных детей.
Бабушку Семена звали Лидия Львовна. Есть несущие стены, в которых можно прорубить арку, но об Лидию Львовну затупился бы любой перфоратор. В момент нашей встречи ей было к восьмидесяти, ровесница так сказать Октября, презиравшая этот самый Октябрь всей душой, но считавшая ниже своего достоинства и разума с ним бороться. Она была аристократка без аристократических корней, хотя и пролетариат и крестьянство ее генеалогическое древо обошли. В жилах местами виднелись следы Моисея, о чем Лидия Львовна говорила так: «В любом приличном человеке должна быть еврейская кровь, но не больше, чем булки в котлетах». Она была крепка здоровьем и настолько в здравом уме, что у некоторых это вызывало классовую ненависть.
Час беседы с Лилией Львовной заменял год в университете с точки зрения знаний энциклопедических и был абсолютно бесценен с точки зрения знания жизни. Чувство собственного достоинства соперничало в ней лишь с тяжестью характера и беспощадностью сарказма. Еще она была весьма состоятельна, проживала одна в двухкомнатной квартире на Рылеева и часто уезжала на дачу, что безусловно для нас с Семеном было важнее всего остального. Секс в машине нравился не всем, а секс в хорошей квартире - почти всем. Мы с Семеном секс любили, и он отвечал нам взаимностью, посылая различных барышень для кратко- и среде-срочных отношений. Кроме того, Лидия Львовна всегда была источником пропитания, иногда денег и немногим чаще хорошего коньяка. Она все понимала, и считала сей оброк не больно тягостным, к тому же любила внука, а любить она умела. Это, кстати, не все могут себе позволить. Боятся. Бабушка Лида не боялась ничего. Гордая, независимая, с прекрасным вкусом и безупречными манерами, с ухоженными руками, скромными, но дорогими украшениями, она до сих пор является для меня примером того, какой должна быть женщина в любом возрасте.
Цитатник этой женщины можно было бы издавать, но мы, болваны, запомнили не так много:
«Докторская диссертация в голове не дает право женщине эту голову не мыть». Мы с Семеном соглашались.
«Деньги полезны в старости и вредны в юности». Мы с Семеном не соглашались.
«Мужчина не может жить только без той женщины, которая может жить без него». Мы с Семеном не имели четкой позиции.
«Сеня, ты пропал на две недели, этого даже Зощенко себе не позволял (писатель, я так понимаю, в свое время, проявлял к ней интерес).
«Бабушка, а почему ты сама мне не могла позвонить?» - пытался отбояриться Семен.
«Я и Зощенко не навязывалась, а тебе, оболтусу, уж подавно не собираюсь. Тем более, у тебя все равно кончатся деньги, и ты придешь, но будешь чувствовать себя неблагодарной свиньей. Радость не великая, но все же». Семен чуть ли не на руке себе чернилами писал: «позвонить бабушке», но все равно забывал, и его, как и меня, кстати, друзья называли «бабушко-зависимый».
«Я знаю, что здесь происходит, когда меня нет, но если я хоть раз обнаружу этому доказательства, ваш дом свиданий закроется на бесконечное проветривание». Именно у Лидии Львовны я обрел навыки высококлассной уборщицы. Потеря такого будуара была бы для нас катастрофой.
«Значит так. В этой квартире единовременно может находится только одна кроличья пара. Моя комната неприкосновенна. И кстати, запомните еще вот что: судя по ваше поведению, в зрелом возрасте, у вас будут сложности с верностью. Так вот, спать с любовницей на кровати жены может только в конец опустившийся неудачник. Считайте, что моя кровать, это ваше будущее семейное ложе». Семен при своем полном разгильдяйстве и цинизме защищал бабушкину комнату как деньги от хулиганов, то есть всеми возможными способами. Это принципиальность стоила ему дружбы с одним товарищем, но внушила уважение всем оставшимся.
«Сеня, единственное, что ты должен беречь - это здоровье. Болеть дорого, и поверь мне, денег у тебя не будет никогда». Бабушка не ошиблась. К сожалению…
«Сеня становится похож лицом на мать, а характером на отца. Лучше бы наоборот» - Эту фразу Лидия Львовна произнесла в присутствии обоих родителей Семена. Тетя Лена взглядом прожгла свекровь насквозь. Дядя Леша флегматично поинтересовался: «А чем тебе Ленкино лицо не нравится?» - и стал разглядывать жену, как будто и правда засомневался. Проезд по его характеру остался незамеченным. «Ленино лицо мне очень нравится, но оно совершенно не идет мужчине, как и твой характер» - Лидия Львовна либо и правда имела ввиду, то что сказала, либо пожалела невестку.
«Я с тетей Таней иду в филармонию. С ней будет ее внучка. Прекрасная девушка, ты можешь меня встретить и познакомиться с ней. Мне кажется, она захочет подобрать тебя, когда ты будешь никому не нужен». Внучка тети Тани подобрала другого. И как подобрала!
«Хорошая невестка - бывшая невестка». Вместе со свидетельством о разводе бывшие жены Сениного отца получали уведомление о наконец свалившейся на них любви бывшей уже свекрови
«Семен, если ты говоришь девушке, что любишь, только ради того, чтобы затащить в постель, ты не просто мерзавец, ты малодушный и бездарный мерзавец». Надо сказать, этот урок мы усвоили. Ну, по крайней мере, я - точно. Честность и открытость в помыслах всегда была залогом спокойного сна, быстрого решения противоположной стороны и дружеских отношений в дальнейшем, независимо от наличия эротической составляющей.
«Эх мальчики… в старости может быть либо плохо, либо очень плохо. Хорошо в старости быть не может…»
Впоследствии я встречал немало относительно счастливых пожилых людей, и не меньше несчастных молодых. Мне кажется, люди изначально живут в одном возрасте, и когда их личностный возраст совпадает с биологическим, они счастливы. Смотришь на Джаггера - ему всегда двадцать пять. А сколько тридцатилетних, в которых жизненной силы едва на семьдесят? Скучные, брюзжащие, потухшие. Лидия Львовна, как мне кажется, была счастлива лет в тридцать пять - сорок, в том чудном возрасте, когда женщина еще прекрасна, но уже мудра, еще ищет кого-то, но уже может жить одна.
Случилось так, что мне однажды не повезло (точнее, повезло) и я имел счастье общаться с Лидией Львовной в совершенно неожиданных обстоятельствах.
А начиналось все весьма прозаично. Я был отставлен своей пассией, пребывал в тоске и лечился загулом. Из всего инструментария, необходимого для этого, постоянно у меня имелось только желание. Однако, иногда мне удавалось так впиться в какую-нибудь сокурсницу или подругу сокурсницы, что появлялся повод попросить у Сени ключи от бабушкиных апартаментов. По проверенной информации Лидия Львовна должна была уехать на дачу. С ключами в кармане, и похотью в голове я пригласил девушку якобы в кино. Встретились мы часа за два до сеанса, и мой коварный план был таков: сказать, что бабушка просила зайти проверить выключила ли она утюг, предложить чаю, а потом неожиданно напасть. С девушкой мы один раз страстно целовались в подъезде и, судя по реакции на мои уже тогда распустившиеся руки, шансы на победу были велики.
Знакомить подругу со своими родственниками я не собирался, и поэтому представить апартаменты Лидии Львовны квартирой моей собственной бабушки не представлялось мне такой уж проблемой. Фотографию Семена я планировал убрать заранее, но, естественно, опоздал и поэтому придумал историю о неслыханной любви бабули к моему другу, совместных каникулах и до слез трогательной карточке, которую я сам сделал и поэтому меня на ней нет. Селфи тогда не существовало.
Все шло по плану. Подруга так распереживалась насчет утюга, что я еле успевал бежать за ней. Мне вот интересно, если нас создали по образу и подобию, значит Бог тоже когда-то был молод и вот так бежал по небу… В общем лестница была взята штурмом с остановками на поцелуи. Конечно, эти юношеские страхи (а вдруг не согласится) заставляют нас так торопиться, что иногда именно спешка все и разрушает. С губами в губах, я стал дрожащими руками пытаться запихать ключ в замочную скважину. Ключ не запихивался. «Хорошее начало», всплыл в памяти классический каламбур.
- Дай я сама! - Моя любимая женская фраза. Зацелованная девушка нежно вставила ключ, повернула и… дом взорвался. Точнее взорвался весь мир.
- Кто там? - спросила Лидия Львовна.
- Это Саша, - ответил из космоса совершенно чужой мне голос.
После этого дверь открылась. Не знаю, что случилось в моих мозгах, но экспромт я выдал занятный.
-Бабуль привет, а мы зашли проверить утюг, как ты просила.
До сих пор не могу понять, как у меня хватило наглости на такой ход. Знаете, у интеллигенции есть прекрасное понятие «неудобно перед…». Объяснить его другой касте невозможно. Речь не о грубости или хамстве в чей-то адрес, и даже не об ущемлении интересов. Это какое-то странное переживание, что подумает или почувствует другой человек, если ты сотворишь нечто, что, как тебе кажется, не соответствует его представлениям о мировой гармонии. Очень часто те, перед кем нам неудобно, искренне удивились бы, узнай они он наших метаниях.
Мне было крайне неудобно перед юной подружкой, за то, что я привел ее в чужой дом с очевидной целью. И это чувство победило «неудобство» перед Лидией Львовной.
Думала она ровно секунду. Улыбнувшись уголками глаз, «дама» вступила в игру:
- Спасибо, но, видишь ли, я на дачу не поехала - чувствую себя не очень хорошо, проходите, чаю выпьете. А за утюг спасибо, мне очень приятно, что ради бабушки ты даже прервал свидание.
- Знакомьтесь это… - со страху я забыл имя свое спутницы. То есть совсем.
Такое до сих пор иногда со мной происходит. Я могу неожиданно забыть имя достаточно близкого мне человека. Это ужасно, но именно тогда я придумал выход из столь затруднительного положения.
Я неожиданно полез в карман за телефоном (тогда только появились Эриксоны небольшого раз-мера), сделав вид, что мне позвонили.
- Извините, я отвечу, - и, изображая разговор по телефону, стал внимательно слушать как моя девушка представляется моей «бабушке».
- Катя.
- Лидия Львовна. Проходите, пожалуйста.
Я тут же закончил псевдоразговор и мы прошли на кухню. Я бы даже сказал кухоньку, тесную, и неудобную, с окном, выходящим на стену противоположного дома, но это была, пожалуй, лучшая кухня в Петербурге. У многих вся жизнь похожа на такую кухню, несмотря на наличие пентхаузов и вилл.
- Катя, чай будете?
Лидия Львовна учила ко всем обращаться на Вы, особенно к младшим и к обслуживающему персоналу. Помню ее лекцию:
- Когда-нибудь у тебя будет водитель. Так вот, всегда, я повторяю ВСЕГДА, будь с ним на Вы, даже если он твой ровесник и работает у тебя десять лет. «Вы» - это броня, данная несчастным русским, чтобы они моги спрятаться от жлобства и хамства окружающей их действительности.
Платиновые слова.
Лидия Львовна достала чашки, поставила их на блюдца, также достала молочник, заварной чай-ник, серебряные ложки, положила малиновое варенье в хрустальную вазочку. Так Лидия Львовна пила чай всегда. В этом не было надуманности или вычурности. Для нее это было также естествен-но как говорить «здравствуйте», а не «здрасьте», не ходить по дому в халате и посещать врачей, имея при себе небольшой презент.
Катины глаза приняли форму блюдец. Она тут же пошла мыть руки.
- Э-э-эх Сашка, ты даже имени ее не помнишь… - Лидия Львовна тепло и с какой-то печалью посмотрела на меня.
- Спасибо Вам большое… простите, я не знал, что делать.
- Не переживай, я понимаю, ты же воспитанный мальчик, неудобно перед девушкой, она еще молоденькая, должна соблюдать приличия, и по чужим квартирам не ходить.
- Имя я случайно забыл, честное слово.
- А что с Ксеней? - Как я уже сказал, я недавно расстался со своей девушкой. Мы встречались несколько лет и часто бывали в гостях, в том числе, у Лидии Львовны на Сениных семейных праздниках.
- Ну, если честно, она меня бросила.
- Жаль, хорошая девушка, хотя я понимала, что все этим кончится.
- Почему? - Ксеню я любил и разрыв переживал достаточно тяжело.
- Понимаешь, ей не очень важны хорошие и даже уникальные качества, составляющие основу твоей личности, а принимать твои недостатки, которые являются обратной стороной этих качеств - она не готова.
Признаюсь, я тогда не понял, о чем она говорит, и потом еще долго пытался изменить в людях какие-то черты характера, не сознавая, что именно они являются неотъемлемым приданным к восхищавшим меня добродетелям.
Вдруг по лицу Лидии Львовны пробежала тревога и она, как будто вспомнив что-то важное, быстро сказала:
- Сашенька, ты только с Сеней продолжай дружить, он хороший парень, добрый, но нет в нем ярости, а она должна быть у мужчины, хотя бы иногда. Я очень за него волнуюсь. Присмотришь за ним? У тебя все в жизни получится, а у него нет, путь хоть друзья достойные рядом будут. Обещаешь?
Я впервые видел какую-то беспомощность во взгляде этой сильнейшей из всех знакомых мне женщин. Самая большая плата за счастье любить кого-то - это неизбежная боль от бессилия помочь. Рано или поздно это обязательно случается.
Катя вернулась из ванной комнаты, мы выпили крепко заваренного чая, и немного поговорили.
- Катя, надеюсь, Саша ведет себя достойно?
- Он у Вас очень хороший, теперь понимаю в кого.
- Спасибо, но я к его воспитанию только недавно активно подключилась, до этого в основном другая бабушка старалась.
Я чуть ложку не проглотил и понял, что пора заканчивать этот театр, тем более я не знал как дальше из него выпутываться. Мы допили чай, и я изящно обозначил свой уход.
- Ну пора и честь знать.
- Это точно Саша.
Лидия Львовна усмехнулась пошла нас провожать.
- Ну ребят забегайте. Сашка другу своему Сене привет передавай.
Вечером мы с Семеном хохотали до слез, а через неделю Лидия Львовна умерла во сне. Сеня так и не успел к ней зайти после моего визита, потому что он опять куда-то умотал на выходные.
Месяца через два мы поехали с ним в Москву. Красная стрела, купе, целое приключение для двух оболтусов. В нашу келью заглянул буфетчик, и я попросил к водке, припасенной заранее, томатного сока.
Открыл, налил полный стакан и взглянул на Сеню. Он смотрел на мой сок и плакал. Ну, точнее, слезы остановились прямо на краю глаз и вот-вот должны были «прорвать плотину».
- Сенька, что случилось?
- Бабушка. Она всегда просила покупать ей томатный сок. За последний год я видел ее всего четырнадцать раз. Я посчитал.
Сеня отвернулся, потому что мальчики не плачут при мальчиках. Через несколько минут, когда он вновь повернулся, это уже был другой Сеня. Совсем другой. Светлый, но уже не такой яркий. Его лицо было похоже на песок, который только что окатила волна. Бабушка ушла и он, наконец, в это поверил, как и в то, что больше никто и никогда не будет любить его так.
А я понял, что когда умирает близкий человек, мы единовременно испытываем боль, равную тому теплу, какое получили от него за всю жизнь. Некие космические весы выравниваются. И Бог, и физики спокойны.
Пока любящие вас здесь, постарайтесь увеличить боль, которую вы почувствуете, когда они уйдут. Она того стоит. Это, пожалуй, единственное, что вообще чего-то стоит.
Это было какая-то… безрассудно-счастливая жизнь.
Искусственные елки не пахнут настоящим…
Искусственные признания не принимает живое сердце…
Таинство грустной Христовой ёлки…
в сонме волшебных цветных игрушек
кем-то нанизаны на иголки
тихо качаются наши души -
так драгоценно…
невинно… хрупко…
гулкая вечность звенит фарфором…
в детских ладошках - конфеты, фрукты,
лишь на ресницах - слеза c укором…
В этих колючих еловых лапах
как мы хотели согреться Светом -
тем, что медово дрожал
и капал,
плавился воском и пел про лето…
а за окном отцветали зимы,
нежно врастая в стекло стеблями -
тонких узоров -
таких красивых (!)
в чьём колдовстве бушевало пламя -
пламя застывших костров и строчек -
синих кристаллов живая память
вмерзших в безвременье ангелочков,
тех, что сейчас карамельно тают
и оживают во мне тоскою,
грустными песнями рвут на части -
Господи…
Господи, успокой их!
Дай им немного тепла для счастья…
душеньке каждой зажги по свечке,
лёгкою искоркой вспыхни в сердце.
милые, бедные человечки…
Господи,
дай же им отогреться!
заиндевелым, усталым душам,
знаешь,
по сути не много надо -
ёлочным, хрупким смешным игрушкам
хватит для счастья улыбки,
взгляда.
Что я хочу себе подытожить
в моем с рождения декабре?
Я проходила по бездорожью, хранила сердце в стекле морей.
Бежала счастливо к перекресткам, ныряла молча в осенний мрак.
И в каждой смерти светили звезды, поскольку можно не умирать.
Я и болею, как будто в школе: дня два желательно не ходить.
Мои любимые из уколов - уколы жизни в моей груди.
Мне так же грустно, смешно и звонко - смотря какой выбираю ритм.
Я - барабанная перепонка,
и мир звучит у меня внутри.
Ещё декабрь, любим и прожит, уложен в каплю из янтаря.
Да будет в следующем новый обжиг.
Да будет новый.
Где все - не зря.
… и я не знаю любовь ли это, или ее праматерь,
когда мужчина объемлет женщину морем, плотнее Мёртвого,
когда Роза ветров для него - вертикаль ее ног и горизонталь раскинутых рук,
когда он слышит музыку ее крови, атональную древнюю музыку вен,
когда сгрызает с пальцев ее слабые ногти и съедает, холодея животом от пряности счастья.
я не знаю любовь ли это, или ее родная слепая сестра,
когда мужчина тоскует о каждом волоске любимой, украденном воском при эпиляции,
когда жаден до каждой капли «слёз» любой из желёз, до каждой подсохшей корочки жаден.
когда ревностно сокрушается о всём, что уходит из тела ее,
завидует воздуху в ее легких
завидует даже боли в ее голове
я не знаю любовь ли это, или демиургова страстная несыть
когда мужчина томится невозможностью целовать прямо в сердце
пройдя слои pericardium, а до того,
уговорив диафрагму впустить, и ребра - расступиться.
я не знаю, любовь ли это, или ее потеряшка-близнец,
когда мужчина теряет себя в женщине,
или
принимает ее настолько, что вбирает в себя
растворяет в себе, а потом ищет, зовет и плачет:
«встань, возлюбленная, прекрасная моя, выйди».
и при чем тут богатства дома, сулимые за любовь,
если тело освоилось в теле,
а души поменялись местами, как обмениваются шпионами страны,
не могущие друг без друга
я не знаю, любовь ли это, или эссенция всех любовей,
заключенная в астроидальный прозрачный флакон,
спрятанный тайно в рукоятке меча Пендрагона
обитает ли она в пространстве мифа
или уже проникла под кожу,
и не извлечь ее невидимых нитей, что армируют золотом голубые вены,
полные густого сока целованого сердца,
и плетут ему терновый венок невесты - пусть.
я не знаю, любовь ли всё это, и стоит ли притязать на затертый ярлык
или кропить ее жертвенник свежей кровью
если ищешь ее, а находишь то, что много, много больше
и никто не спросит примешь ли ты этот вызов,
что больше всей твоей жизни сколько бы она ни продлилась
и неважно - любовь ли это…
В этом вся жизнь.
Жизнь - две полосы… и каждая попахивает туалетной водой, согласно Жизни закона…
Так пусть она станет сплошной полосой, что пахнет водой из флакона!