Я научилась отпускать людей.
Без жалостливых вздохов на прощанье,
До судорожной ломоты в суставах
Смириться. И в итоге — отпустить.
Не ждать, когда наступит судный день
И в воздухе застынет крик отчаянья,
Скрипя на нервах, в приступах раскаяний,
Уже кого-то вне себя оставить жить…
И пусть порою до ожога легких,
До скрипа памяти, тревожащей внутри.
Пытаясь малую искру себя спасти,
Чтоб не оставить в настоящем фальши.
До слов: ломающих, израненных и горьких.
До стона истины, взрывающей пути.
Я знала — вас придется отпустить
И как-то с этим продолжать жить дальше.
Я научилась отпускать людей.
Не подбирая на прощанье истин.
Такой исход становится бессмыслен
До скручиванья нерва у виска.
Я отпускаю вас… здесь нет идей,
Возможностей, запутавшихся мыслей.
Держать вас рядом не имеет смысла.
Я остаюсь себя в себе искать…
В зеркале видишь только себя, в интернете весь мир.
Шум машин… перекрёстки… дома.
Шёпот листьев огромных берёз…
Здесь, представьте, все сходят с ума,
От холодных несбывшихся грёз.
Вместо чая пьют что-то не то,
Непонятное, цвета травы.
Когда дождь, надевают пальто
И кричат, что они ведь правы.
И под двести летят по прямой,
В неизвестность, где жмутся кресты.
Где старушка с седой головой
У могил поправляет цветы.
Тридцать пять, двадцать шесть, сорок два…
Ещё жить да и жить, только нет…
Одного погубила «трава»,
Второй к сердцу прижал пистолет.
На игле третий правит судьбу,
А четвёртый пьёт горький настой.
Здесь не слышат ни плачь, ни мольбу,
Здесь живой не совсем и живой.
Как здорово, что всё не упирается в любовь —
иначе кем бы мы друг другу стали?
Две пыльных статуи на ветхом пьедестале, два ангела из стали, две медали.
Мне кажется, мы до смерти устали друг друга убивать наперебой.
На перебор заходят две строки: как хорошо, что мы больны не нами,
что мы больны не нами и легки, как новое, как песня, как цунами.
Как те, кто никогда и не узнает, как тяжело однажды стать таким.
Как правильно не дергается бровь от прошлых писем, показных поступков.
Как хорошо, что абоненты недоступны,
и свет весенний где-то в трёх минутах,
где нас найдет взаимная любовь.
В конце 1960-х в Москве по улице Горького шли два не очень трезвых художника: Дмитрий Плавинский и Анатолий Зверев. Внезапно Плавинский предложил: «Давай зайдем в гости к Асеевой!» И уже через несколько минут нежданные гости сидели за накрытым столом: хрусталь, столовое серебро, дорогие закуски. В доме антикварная мебель, хорошая библиотека, живопись в солидных рамах. Но 37-летний Зверев, одетый в какие-то лохмотья, ничуть не смущен тем, насколько его внешний вид контрастирует с обстановкой: он, не отрываясь, смотрит на хозяйку, благородную даму, которой уже за семьдесят. Внезапно он восклицает: «Старуха, я тебя люблю!» Так начался роман одного из самых ярких художников-авангардистов ХХ века и вдовы поэта Николая Асеева, знаменитой «музы русского футуризма».
Зверев
Жизнь Анатолия Зверева была судьбой «неустроенного гения». Он родился в 1931 году в Москве, в семье бухгалтера-инвалида и уборщицы. Полуголодное детство, постоянные болезни, но внезапно мальчик увидел картины Леонардо да Винчи и… стал считать его своим другом. С тех пор он постоянно что-то рисовал, лепил, выжигал, и то, что он очень талантлив, было очевидно каждому, кто видел его работы. Однако вскоре стало очевидно и другое: талантливый парень не желал подчиняться общепринятым правилам, а значит, в СССР его ждала непростая судьба.
Он поступил в «Художественное училище памяти 1905 года», но его отчислили с первого курса — за нескрываемое нежелание слушать преподавателей. В 19 лет его призвали на флот — и через семь месяцев демобилизовали по состоянию здоровья: матрос Зверев в припадке ярости набросился на офицера и был отправлен на принудительное лечение от вялотекущей шизофрении.
Вернувшись в Москву, Анатолий устроился на работу маляром. И ходил в музеи. Там и учился. Преподаватели ему были не нужны. Своими учителями он считал теперь не только Леонардо, но и Гойю, Рубенса, Веласкеса…
Потом его работы попались на глаза преподавателю ВГИКа Александру Румневу. Пораженный талантом Зверева, Румнев сделал так, что вскоре о художнике знала вся Москва.
Зверев работал как одержимый. Скупал по дешевке портреты вождей и писал на обратной стороне, краски разводил не на палитре, а в огромном тазу, а если не было красок, писал пеплом, свеклой, помидорами. Мог написать пару десятков картин за день.
Дмитрий Плавинский: «Анатолий работал стремительно. Вооружившись бритвенным помазком, столовым ножом, гуашью и акварелью, напевая для ритма: „Хотят ли русские войны, спросите вы у сатаны“, — он бросался на лист бумаги, обливал бумагу, пол, стулья грязной водой, швырял в лужу банки гуаши, размазывал тряпкой, а то и ботинками весь этот цветовой кошмар, шлепал по нему помазком, проводил ножом две-три линии — и на глазах возникал душистый букет сирени!»
Его картины покупали, но деньги он моментально спускал. Поэтому, несмотря на то, что Зверев был модным и востребованным художником, он по-прежнему не имел ни собственного жилья, ни мастерской, одевался как бомж, скитался по случайным знакомым и, конечно же, ужасно пил. При этом он пользовался невероятным успехом у женщин, что, впрочем, неудивительно: Зверев был не только талантливым художником, но и очень интересным собеседником, писал стихи, музицировал.
В 1965 году Зверева узнали в Европе: его выставки с успехом прошли во Франции и Швейцарии. Известна такая история (которая, впрочем, вполне могла быть байкой самого Зверева): когда слава художника стала международной, с ним пожелала встретиться сама Екатерина Фурцева. Узнав об этом, Зверев облачился в самую рваную одежду, какую только смог найти, облил себя водкой, взлохматил волосы и бороду, обернул ноги газетами, всунул их в калоши и отправился на прием. Увидев его, Фурцева смогла лишь прошептать: «Вы кто?» «Я Зверев», — гордо сказал художник и, вытащив из кармана газету (между прочим, «Советскую культуру», весь спектакль был тщательно продуман!), громко в нее высморкался, осторожно свернул и положил обратно в карман. «Идите, идите с богом», — только и смогла сказать Фурцева.
Дмитрий Плавинский вспоминал: «Свою жену Люсю с двумя детьми Зверев запирал, уходя в Ботанический сад играть в шашки, на амбарный замок. Оставлял ей краску и стопу бумаги — чтобы к вечеру все было изрисовано. У Люси тогда был период «кипящих чайников». Чтобы создать эффект кипения, Люся обмакивала пятерню в разные краски и шлепала ею по «чайнику». И так из листа в лист — бесконечная серия. Зверев приходил вечером и на всех «чайниках» ставил свое знаменитое «АЗ». Вся пачка этих «чайников» была предложена Игорю Маркевичу для выставки в Париже. Когда впоследствии Зверев получил фотографии той парижской экспозиции, люсины чайники занимали центральную часть выставки. Он крайне опечалился: «Неужели французы в живописи ничего не понимают?»
Асеева
Оксана (Ксения) Михайловна была почти на сорок лет старше Зверева. Она родилась в Харькове в 1892 году. У нее было четверо братьев и четыре сестры, их большой гостеприимный дом был в 1910—1920-х годах центром художественной жизни города. В их доме бывали Хлебников, Пастернак, Маяковский, Бурлюк, они устраивали поэтические и музыкальные вечера.
Лиля Брик писала: «Синяковых пять сестер. Каждая из них по-своему красива. Жили они раньше в Харькове. Отец у них был черносотенец, а мать человек передовых взглядов и безбожница. Дочери бродили по лесу в хитонах, с распушенными волосами и своей независимостью и эксцентричностью смущали всю округу. В их доме родился футуризм. Во всех них поочередно был влюблен Хлебников, в Надю — Пастернак, в Марию — Бурлюк, на Оксане женился Асеев».
В 1920-е годы Оксана вместе с двумя сестрами и с одним приятелем вышли на Гоголевский бульвар, вся четверка была абсолютно нага, правда, на груди молодого человека была завязана лента, на которой была написано: «За свободу нравов!» Прогулявшись по бульвару, они сели в трамвай, приведя пассажиров в полное изумление. Так Оксана и ее сестры боролись с обыденностью и с общепринятыми приличиями.
«Когда наша мама умирала, — вспоминала Оксана Михайловна, — она позвала Надю и сказала: «Ради Бога, не пускайте ко мне священников. А сыграйте мне концерт Аренского». Когда отец пришел со священником, им категорически не давали войти. Вера села за рояль и начала играть концерт. А мещане говорили: «Смотрите, радость в семье Синяковых. Мать умирает, а они играют!» Мы были эстетически выше других, поэтому нас не любили. Вся наша юность прошла под знаменем искусства…»
В 1916 году Оксана вышла замуж за Асеева. Они прожили вместе до самой его смерти в 1963 году, и все эти годы он ее обожал и посвятил ей множество стихов.
Не за силу, не за качество
Золотых твоих волос
Сердце враз однажды начисто
От других оторвалось.
Я люблю тебя ту самую —
Все нежней и все тесней,
Что, назвавшись мне Оксаной,
Шла ветрами по весне.
«Этот человек — мой любовник»
Их любовь не была ни выдумкой, ни эпатажем. Зверев говорил об Оксане Михайловне: «Она для меня как Богородица, и мать, и жена, и дочь». Писал ей стихи:
Здравствуй, солнышко, мой свет,
голубая с тенью.
У любви один ответ —
здравствуй, Ксения.
…Здравствуй, розочка и цвет,
незабудка милая. Мой всегда тебе совет
взять меня из Свиблова.
(В Свиблове у Зверева был угол в квартире, где жила его сестра с детьми.) А ее свободолюбивая натура, казалось, сразу признала в нем родственную душу, «зеркало» своей прежней жизни, а еще гения — уж гениев-то она на своем веку повидала немало! Они могли часами болтать друг с другом, шутить или просто сидеть рядом и наслаждаться своим счастьем.
При этом жизнь со Зверевым была непростой. Несмотря на обретенное счастье, продолжалось его пьянство, а с ним и пьяные дебоши. Асеева терпеливо сносила его выходки. Когда он приходил к ней пьяный, она его не пускала в дом, и он укладывался на газетах у ее порога. Утром же она его уже впускала, кормила. Если соседи вызывали милицию, чтобы усмирить дебошира, Оксана Михайловна всегда его защищала: «Товарищи милиционэры, будьте с ним осторожней. Он великий художник, не делайте ему больно. Пожалуйста, берегите его руки!»
Однажды соседка подошла к Оксане Михайловне и сказала: «Боже, как вы терпите этого пьяницу? Давайте сдадим его в милицию, и он больше не будет сюда ходить!» «Тише-тише, я вам скажу по секрету, только вы никому не говорите, — ответила Асеева. — Этот человек — мой любовник». Больше к ней не приставали.
От этого союза осталось удивительное наследие — множество написанных Зверевым портретов Асеевой, на которых она всегда была молода и прекрасна. Он писал ее до самой ее смерти. Когда Оксана Михайловна умерла — случилось это в 1985 году, — он пришел в ее квартиру и остался один перед гробом. А потом попросил принести листы бумаги — чтобы написать последний ее портрет. Сам он умер через год.
ты зачем-то мне не пишешь…
я зачем то писем жду…
без зонта из дома вышла…
…я с дождем гулять пойду
бродим по цветным аллеям…
со слезами на глазах…
знаю, он меня жалеет,
даже ветер знает как
я замерзла и промокла…
но мне проще под дождем
чем одной в квартире теплой…
ждать ответа день за днем…
Ах если б мой гипоталамус
Размером стал с гиппопотамус,
Я б стал гомеостаз
Планеты всей за раз.
Иногда хочется, чтобы день не заканчивался, секунды превращались в минуты. а часы в бесконечность. А иногда хочется смыть с себя все, что произошло за день и никогда не вспоминать. Нажать DELETE часам и минутам. И людям. Уничтожить все то, что связывало и имело какое-то значение. То, что когда-то хотелось превратить в бесконечность. Но как бы не хотелось, ты продолжаешь жить дальше, обманчиво полагая, что боль и воспоминания когда-нибудь сотрутся, а минуты счастья будут длиться вечно. Иллюзия под названием «потом».А нет никакого «потом».Потом—это последний вагон, в который мы можем так и не успеть. Никто не знает, сколько людей, плохих и хороших, любимых и не очень, пройдет через нашу судьбу. Кто-то пробежит босиком, кто-то тихо на цыпочках… А кто-то грязными сапогами… Чьего-то имени мы и не вспомним. Сколько таких прохожих будет в жизни? Наверное, и они имеют какое-то значение. Не уверена, что мы сделаем какие-то выводы, но…
Не отпускайте, если есть хоть один шанс. Не отталкивайте того, чья боль вам дороже своей. И какие бы ни были обстоятельства, боритесь. несмотря ни на что. «Потом» может и не быть.
Я не знаю, в чем моя сила и в чем слабость. Я не знаю, что меня ждет впереди. Но ты научил меня прятать гордость. Не уходить, когда сердце просилось обратно. Просто жить… зная, что ты был… есть…будешь.
Всё в жизни временно и надо лишь понять —
Что ею нужно дорожить !
Поступками и мыслями не усложнять,
Жить Человеком и Добро творить !
1970 год.
Цените каждый день!.. Даже тот, который не удался.
Ведь из них складывается наша жизнь. Из-за одной потускневшей жемчужины вы же не будете рвать у себя на шее всю цепочку жемчужных бус?!
- иz -
Плюют в душу, предают и всегда лгут — а потом просят прощения и спрашивают откуда такое поведение.
Это просто минуты покоя.
Это только всего тишина.
Или это доверье такое,
Что защита уже не нужна.
Это — берег и свет из окошка,
Это — вечер и дверь на засов,
Это — дружба и кресел, и кошки,
И ленивых, отсталых часов.
И цветы на столе… А под ними —
Совещанье участливых книг:
Потому ли, что кто-то любимый
К изголовью устало приник?
Потому ли и кроткие свечи
Излучают живое тепло
И на крыше воркующий вечер
Прикорнул и укрылся крылом?
Это где-то бывает и будет —
Не у нас, у других, все равно:
Пусть во тьме
неприкаянным людям
Улыбается чье-то окно.
С каждым прожитым годом, с каждым прошедшим днём я всё больше и больше убеждаюсь, что время быстротечно и неумолимо… все быстрей и быстрей мы приближаемся к черте, переступив которую уже невозможно вернуться. Точка невозврата… Сколько всего мы откладываем на завтра, на потом, в надежде, что это потом будет… что мы все успеем… А ведь потом может и не быть… И мы уходим… недолюбив, недосказав, не сделав… и ещё множество всяческих не… и недо…
И поэтому — Живите!!! Именно так, с большой буквы! Живите сегодня, сейчас, ничего не оставляя на потом, на завтра, на когда-нибудь… Живите!!! И будьте счастливы!!! Сегодня и всегда!!!
Жизненных уроков мы не учим.
Если дети нас «в гробу видали» —
Всё понятно: мы не дополучим
То, что им когда-то недодали.
ни о чем
не захочется думать
в эту зелень и в эту синь,
помолюсь
бессловесно, беззвучно
и пространство ответит —
аминь.
и пространство
разбудит желанье
дуб обнять или просто
всплакнуть…
и отпустит обиду сердце,
и вздохнет
облегчённо
грудь.