Ребёнок нуждается в вашей любви больше всего тогда, когда он меньше всего её заслуживает.
Проснулась я, а в комнате миг счастья,
Волшебным, солнышком резвится по полу,
Он ветерком-молодчиком с утра обласкан,
Мой странник детства! Мой золотой шалун!
Я помню как, в лучах рассвета просыпалась,
Как мама нежно целовала носик мой!
Я в океане детства радостно купалась,
И обнимала мир своей большой душой!
В постели нежилась, под пухом одеяла,
И не считала, как сейчас, дни и года,
Я солнцем утренним безудержно сияла,
Я верила что счастье будет навсегда!
Но вырос мир и потускнели краски света
А детство убежало за годами вслед,
И вот сейчас на улице вновь лето,
И вроде тот же солнечный рассвет.
Душа играет, как котенок с ярким мигом,
Щекочет нос, блинов волшебный аромат,
Я снова там, в миру загадочном, великом!
Я там, где улыбается судьбе закат!
Я стала взрослой, женщиной, женой и мамой
И в моём доме детство бегает гурьбой,
Мои сыночки ловят лучик солнца сами,
Под смех задорный, вместе с маминой душой!
Гляжу на них, и вспоминаю свою радость,
Гляжу на них, и счастьем полнится слеза,
За то, что на устах моих все та же сладость,
И мамины, влюбленные в дитя, глаза!!!
Проснулась я, и мир, как суматошный странник,
Торопиться куда-то, ищет путь звезды,
А ведь на кухне, закипает жизни чайник.
В котором травы, счастье, детские мечты!!!
- Папа, не уходи!!! - дочка почти плачет. - Ну, не уходи…
- Лизка, я на работу, - сурово отвечаю я. - Можно, я с тобой? - хватает меня за колени. - Что, со мной?
- На работу! Ну, папочка…
- А что ты там будешь делать?! - наигранно удивляюсь я и отцепляю дочку от себя. - Это же моя работа.
- Я тоже буду работать! - восторженно кричит Лиза.
- Кем?! - я растерялся.
- Я буду работать… - Лиза опустила смущённо глазки в пол. - Работать… папиной радостью…
Блин, ну хоть бы одним глазком взглянуть на того мужчину, от которого все, от мала до велика, ХОТЯТ СЫНА И ДОЧКУ… И ТОЧКА…))))
Пaпa должeн быть тaкой,
чтобы рeбeнок по нeму
скучaл, a мaмe никогдa в голову нe пришло с ним
рaсстaться!
…ребёнок-.это единственный человек,… которому все равно. толстая ты или худая… страшная или красивая. модная или нет… он любит тебя… за то, …что ты его мама !!!
Дочка (4 года) восклицает:"Ну и МЕРЗавка наша тетя Аня!" На замечание взрослых объясняет:"Так МЕРЗнет же постоянно!!"))))
Пусть у каждой Любви итогом будет - ребенок!!!
Сон - это святое… Особенно, когда это сон единственного ребёнка!
В магазине: мальчик чистит апельсин и с криком" Мааааааааам, корки выкидывать или в самогонку…
Подлецы, воры, обманщики,
Эгоисты, убийцы, циники,
Наглецы, дураки, хулиганы,
Алкоголики и наркоманы,
Лицемеры, предатели, хамы…
И у всех них есть папы и мамы…
Лучшей нет страховки от всех бед на свете,
Чем хорошо воспитанные, собственные дети!!!
Ему твердили с ранних лет:
«Мужчина в жизни должен:
В судьбе оставить важный след,
Преодолев путь сложный.
Построить дом, детей родить,
И дерево у дома
Во благо жизни посадить,
Чтоб жизнь продлилась снова."
Он выполнял наказ отца,
Всё, следуя советам:
Дом, дети, древо у крыльца
Согрето солнца светом.
Прошли года, продали дом,
Отца забыли дети.
Срубили древо под окном -
На пень уж солнце светит.
И в одиночестве своём
Старик промолвил грустно:
«Для жизни временной живём,
И потому в ней - пусто.»
Дочка, как к бабушке в гости сходит, возвращается в полном недоумении с кучей вопросов. Не любит она у меня салат из свежей капусты, бабуля нашла, что придумать.
- Мама, а правда, чтобы сиськи выросли, надо есть капусту?
О своем думала, ответила первое, что на ум пришло:
- Ой, доченька, это раньше так было, сейчас надо просто иметь капусту…
Чем ещё больше вогнала ребёнка в недоумение. В другой раз дочка, увидев, чем мы поливаем на огороде капусту, расплакалась. Спрашиваю:
- Что случилось-то???
- А когда я была в капусте, вы меня тоже этой вонючкой поливали?
У детей очень много вопросов возникает, на которые сложно ответить. Часто взрослым проще отшутиться или дать непонятный для ребёнка ответ. Однако, надо пробовать объяснять понятным ребенку языком, чем давать ответ, на который и сам потом не знаешь, что сказать…
Не смотри на чужих мужей, не завидуй, не восхищайся… В мире много хороших людей, ты найдешь свое женское счастье! Будет все и семья, и дети, много ярких, прекрасных дней! Будешь самой счастливой на свете!
Из тридцати пяти лет работы акушеркой, два года я провела как узница женского концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка, продолжая выполнять свой профессиональный долг. Среди огромного количества женщин, доставлявшихся туда, было много беременных. Функции акушерки я выполняла там поочередно в трех бараках, которые были построены из досок, со множеством щелей, прогрызенных крысами.
Внутри барака с обеих сторон возвышались трехэтажные койки. На каждой из них должны были поместиться три или четыре женщины - на грязных соломенных матрасах. Было жестко, потому что солома давно стерлась в пыль, и больные женщины лежали почти на голых досках, к тому же не гладких, а с сучками, натиравшими тело и кости.
Посередине, вдоль барака, тянулась печь, построенная из кирпича, с топками по краям. Она была единственным местом для принятия родов, так как другого сооружения для этой цели не было. Топили печь лишь несколько раз в году. Поэтому донимал холод, мучительный, пронизывающий, особенно зимой, когда с крыши свисали длинные сосульки.
О необходимой для роженицы и ребенка воде я должна была заботиться сама, но для того чтобы принести одно ведро воды, надо было потратить не меньше двадцати минут.
В этих условиях судьба рожениц была плачевной, а роль акушерки - необычайно трудной: никаких асептических средств, никаких перевязочных материалов. Сначала я была предоставлена сама себе; в случаях осложнений, требующих вмешательства врача-специалиста, например, при отделении плаценты вручную, я должна была действовать сама. Немецкие лагерные врачи - Роде, Кениг и Менгеле - не могли запятнать своего призвания врача, оказывая помощь представителям другой национальности, поэтому взывать к их помощи я не имела права. Позже я несколько раз пользовалась помощью польской женщины-врача, Ирены Конечной, работавшей в соседнем отделении. А когда я сама заболела сыпным тифом, большую помощь мне оказала врач Ирена Бялувна, заботливо ухаживавшая за мной и за моими больными.
О работе врачей в Освенциме не буду упоминать, так как-то, что я наблюдала, превышает мои возможности выразить словами величие призвания врача и героически выполненного долга. Подвиг врачей и их самоотверженность запечатлелись в сердцах тех, кто никогда уже об этом не сможет рассказать, потому что они приняли мученическую смерть в неволе. Врач в Освенциме боролся за жизнь приговоренных к смерти, отдавая свою собственную жизнь. Он имел в своем распоряжении лишь несколько пачек аспирина и огромное сердце. Там врач работал не ради славы, чести или удовлетворения профессиональных амбиций. Для него существовал только долг врача - спасать жизнь в любой ситуации.
Количество принятых мной родов превышало 3000. Несмотря на невыносимую грязь, червей, крыс, инфекционные болезни, отсутствие воды и другие ужасы, которые невозможно передать, там происходило что-то необыкновенное.
Однажды эсэсовский врач приказал мне составить отчет о заражениях в процессе родов и смертельных исходах среди матерей и новорожденных детей. Я ответила, что не имела ни одного смертельного исхода ни среди матерей, ни среди детей. Врач посмотрел на меня с недоверием. Сказал, что даже усовершенствованные клиники немецких университетов не могут похвастаться таким успехом. В его глазах я прочитала гнев и зависть. Возможно, до предела истощенные организмы были слишком бесполезной пищей для бактерий.
Женщина, готовящаяся к родам, вынуждена была долгое время отказывать себе в пайке хлеба, за который могла достать себе простыню. Эту простыню она разрывала на лоскуты, которые могли служить пеленками для малыша.
Стирка пеленок вызывала много трудностей, особенно из-за строгого запрета покидать барак, а также невозможности свободно делать что-либо внутри него. Выстиранные пеленки роженицы сушили на собственном теле.
До мая 1943 года все дети, родившиеся в освен-цимском лагере, зверским способом умерщвлялись: их топили в бочонке. Это делали медсестры Клара и Пфани. Первая была акушеркой по профессии и попала в лагерь за детоубийство. Поэтому она была лишена права работать по специальности. Ей было поручено делать то, для чего она была более пригодна. Также ей была доверена руководящая должность старосты барака. Для помощи к ней была приставлена немецкая уличная девка Пфани. После каждых родов из комнаты этих женщин до рожениц доносилось громкое бульканье и плеск воды. Вскоре после этого роженица могла увидеть тело своего ребенка, выброшенное из барака и разрываемое крысами.
В мае 1943 года положение некоторых детей изменилось. Голубоглазых и светловолосых детей отнимали у матерей и отправляли в Германию с целью денационализации. Пронзительный плач матерей провожал увозимых малышей. Пока ребенок оставался с матерью, само материнство было лучом надежды. Разлука была страшной.
Еврейских детей продолжали топить с беспощадной жестокостью. Не было речи о том, чтобы спрятать еврейского ребенка или скрыть его среди нееврейских детей. Клара и Пфани попеременно внимательно следили за еврейскими женщинами во время родов. Рожденного ребенка татуировали номером матери, топили в бочонке и выбрасывали из барака.
Судьба остальных детей была еще хуже: они умирали медленной голодной смертью. Их кожа становилась тонкой, словно пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости. Дольше всех держались за жизнь советские дети; из Советского Союза было около 50% узниц.
Среди многих пережитых там трагедий особенно живо запомнилась мне история женщины из Вильно, отправленной в Освенцим за помощь партизанам. Сразу после того, как она родила ребенка, кто-то из охраны выкрикнул ее номер (заключенных в лагере вызывали по номерам). Я пошла, чтобы объяснить ее ситуацию, но это не помогало, а только вызвало гнев. Я поняла, что ее вызывают в крематорий. Она завернула ребенка в грязную бумагу и прижала к груди… Ее губы беззвучно шевелились - видимо, она хотела спеть малышу песенку, как это иногда делали матери, напевая своим младенцам колыбельные, чтобы утешить их в мучительный холод и голод и смягчить их горькую долю. Но у этой женщины не было сил… она не могла издать ни звука - только большие слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного. Что было более трагичным, трудно сказать - переживание смерти младенца, гибнущего на глазах матери, или смерть матери, в сознании которой остается ее живой ребенок, брошенный на произвол судьбы. Среди этих кошмарных воспоминаний в моем сознании мелькает одна мысль, один лейтмотив. Все дети родились живыми. Их целью была жизнь! Пережило лагерь едва ли тридцать из них. Несколько сотен детей было вывезено в Германию для денационализации, свыше 1500 были утоплены Кларой и Пфани, более 1000 детей умерло от голода и холода (эти приблизительные данные не включают период до конца апреля 1943 года).
У меня до сих пор не было возможности передать Службе Здоровья свой акушерский рапорт из Освенцима. Передаю его сейчас во имя тех, которые не могут ничего сказать миру о зле, причиненном им, во имя матери и ребенка.
Если в моем Отечестве, несмотря на печальный опыт войны, могут возникнуть тенденции, направленные против жизни, то - я надеюсь на голос всех акушеров, всех настоящих матерей и отцов, всех порядочных граждан в защиту жизни и прав ребенка.
В концентрационном лагере все дети - вопреки ожиданиям - рождались живыми, красивыми, пухленькими. Природа, противостоящая ненависти, сражалась за свои права упорно, находя неведомые жизненные резервы. Природа является учителем акушера. Он вместе с природой борется за жизнь и вместе с ней провозглашает прекраснейшую вещь на свете - улыбку ребенка.