В аду всё просто. Тут на убийство молятся, а убийцам поклоняются. Однако подобная диалектика до сих пор пугает хомо сапиенс.
Смерть — это лучший способ решения всех проблем. Как для покойников, так и для их убийц. Однако подобный эгоизм выходит боком всему остальному человечеству.
мы вслух все громко заявляем
что с милым рай и в шалаше
дворцы и принца робко пряча
в душе
Жизнь невероятно мстительна. И удирать от её мести смешно, ведь бегать от жизни будет только придурок.
И у каждого был свой город
И сто тысяч фальшивых причин…
Мы не искали для встречи повод,
Но каждый боялся остаться один!
Мы рисовали так смело мелом
Лица, истории, имена.
Нас проверяло на прочность время,
А в перерывах рождались слова…
И мы говорили о снах и звездах!
Клялись! Обещали до хрипоты!
И эта любовь была словно воздух,
Пока не сгорели дотла мосты.
… а после остался на память пепел.
И сердце — осколками хрусталя.
Но мы до конца остаемся в ответе,
За тех, чьи бросили города.
Жизнь — это не то сколько мы прожили, а то, что мы запомнили. Как правило в память врезаются те её моменты, которые нас как-то потрясли или удивили. Это как вспышки света в темноте. Иные вспышки бывают настолько яркими, что память о них мы проносим через всю свою жизнь. Вот и получается, что жизнь — это совокупность эпизодов связанная неадекватностью наших поступков…
Старушенция с Крайнего Севера
нанялась собирателем клевера.
И с коровой на спор
побрели за бугор.
Бдит за ними медведь из-за дерева.
Как гениальный сыщик
ищет каждый прыщик,
как в песне давно пелось, —
на теле у слона,
Так с большущей лупой
в огромнейшем Инете
врагов себе всё ищет
странная она…
сизиф вкатил на гору камень
чему был невозможно рад
жене вкатил бы лучше в уши
карат
- иz -
Я слышал, как «камыш шумел»
И видел, как «деревья гнулись»,
Когда отец мой с другом пел,
Средь тишины родимых улиц.
Я помню песни под гармонь
И как горел над нами свесясь,
Ночи таинственный огонь,
Из детских сказок ясный месяц.
Я помню взрослых «пир горой»,
Столы с той водкой и закуской,
И как мой крёстный молодой,
Слёзу ронял над песней русской.
Я видел, как плясал сосед
И мужики за ним «вприсядку».
Я помню дымку сигарет
Тех, что курил и сам в «оглядку».
Я помню мам весёлый смех,
То, как кружились в танце платья.
Я помню всё, живыми всех,
Дано мне прошлым это счастье.
Пусть это в прошлом, всё вчера,
Не знал я тяжесть их работы,
Но пусть живут те вечера,
Когда жилось мне без заботы.
Попробуй приманить меня, как встарь,
в другой стране, в утраченное время,
с три короба наври, набудуарь,
лапши навешай по известной теме.
Попробуй на кусочек колбасы,
на золото — браслеты, серьги, кольца,
на оперно-брутальные басы,
Обломовым прикинься вместо Штольца.
Для храбрости покуривая дурь,
текильно-сольно-лаймово куражась,
найди в стогу иглу, набедокурь
и соверши бессмысленную кражу.
Актёрствуй, монологом удиви,
залезь в окно, пренебрегая дверью,
но если заикнёшься о любви,
скажу по Станиславскому: «Не верю!»
Зазывы утиного кряка
слышны далеко над водой,
и ящериц ловит собака,
прибрежной шурша лебедой.
Завидую — как беспечален
стареющий трёпаный пёс.
И даром, что хвост измочален,
и розовый шрам не зарос.
И даром, что умную морду
корёжит у губ седина,
что костью хребтовою твёрдой
уже не хрустит старина.
И даром — репейное поле,
собачья бездомная быль
насыплют на ссадину соли,
на зубы — скрипучую пыль…
Не сыт, а зато — не стреножен!
Куском да пинком не пленён.
И злыдням назло — всё не гож он
на корм для лохматых ворон.
Вот гнутые месяца рожки
всплывут из озёрной воды,
и вздрогнет дворняга сторожко
под боком у колкой скирды…
Новые факты заставили подвергнуть всю прежнюю историю новому исследованию, и тогда выяснилось, что вся прежняя история, за исключением первобытного состояния, была историей борьбы классов, что эти борющиеся друг с другом общественные классы являются в каждый данный момент продуктом отношений производства и обмена, словом — экономических отношений своей эпохи; следовательно, выяснилось, что экономическая структура общества каждой данной эпохи образует ту реальную основу, которой и объясняется в конечном счете вся надстройка, состоящая из правовых и политических учреждений, равно как и из религиозных, философских и иных воззрений каждого данного исторического периода. Гегель освободил от метафизики понимание истории, он сделал его диалектическим, но его понимание истории было по своей сущности идеалистическим. Теперь идеализм был изгнан из своего последнего убежища, из понимания истории, было дано материалистическое понимание истории, и был найден путь для объяснения сознания людей из их бытия вместо прежнего объяснения их бытия из их сознания.
Поэтому социализм теперь стал рассматриваться не как случайное открытие того или другого гениального ума, а как необходимый результат борьбы двух исторически образовавшихся классов — пролетариата и буржуазии. Его задача заключается уже не в том, чтобы сконструировать возможно более совершенную систему общества, а в том, чтобы исследовать историко-экономический процесс, необходимым следствием которого явились названные классы с их взаимной борьбой, и чтобы в экономическом положении, созданном этим процессом, найти средства для разрешения конфликта. Но прежний социализм был так же несовместим с этим материалистическим пониманием истории, как несовместимо было с диалектикой и с новейшим естествознанием понимание природы французскими материалистами. Прежний социализм, хотя и критиковал существующий капиталистический способ производства и его последствия, но он не мог объяснить его, а следовательно, и справиться с ним, — он мог лишь просто объявить его никуда не годным. Чем более возмущался он неизбежной при этом способе производства эксплуатацией рабочего класса, тем менее был он в состоянии ясно указать, в чем состоит эта эксплуатация и как она возникает. Но задача заключалась в том, чтобы, с одной стороны, объяснить неизбежность возникновения капиталистического способа производства в его исторической связи и необходимость его для определенного исторического периода, а поэтому и неизбежность его гибели, а с другой — в том, чтобы обнажить также внутренний, до сих пор еще не раскрытый характер этого способа производства. Это было сделано благодаря открытию прибавочной стоимости. Было доказано, что присвоение неоплаченного труда есть основная форма капиталистического способа производства и осуществляемой им эксплуатации рабочих; что даже в том случае, когда капиталист покупает рабочую силу по полной стоимости, какую она в качестве товара имеет на товарном рынке, он все же выколачивает из нее стоимость больше той, которую он заплатил за нее, и что эта прибавочная стоимость в конечном счете и образует ту сумму стоимости, из которой накапливается в руках имущих классов постоянно возрастающая масса капитала. Таким образом, было объяснено, как совершается капиталистическое производство и как производится капитал.
Этими двумя великими открытиями — материалистическим пониманием истории и разоблачением тайны капиталистического производства посредством прибавочной стоимости — мы обязаны Марксу. Благодаря этим открытиям социализм стал наукой, и теперь дело прежде всего в том, чтобы разработать ее дальше во всех ее частностях и взаимосвязях.
***
Материалистическое понимание истории исходит из того сложения, что производство, а вслед за производством обмен его продуктов, составляет основу всякого общественного строя; что в каждом выступающем в истории обществе распределение продуктов, а вместе с ним и разделение общества на классы или сословия, определяется тем, что и как производится, и как эти продукты производства обмениваются. Таким образом, конечных причин всех общественных изменений и политических переворотов надо искать не в головах людей, не в возрастающем понимании ими вечной истины и справедливости, а в изменениях способа производства и обмена; их надо искать не в философии, а в экономике соответствующей эпохи. Пробуждающееся понимание того, что существующие общественные установления неразумны и несправедливы, что «разумное стало бессмысленным, благо стало мучением», [Гёте. «Фауст», Часть I, сцена четвертая («Кабинет Фауста»). Ред.] — является лишь симптомом того, что в методах производства и в формах обмена незаметно произошли такие изменения, которым уже не соответствует общественный строй, скроенный по старым экономическим условиям. Отсюда вытекает также и то, что средства для устранения обнаруженных зол должны быть тоже налицо — в более или менее развитом виде — в самих изменившихся производственных отношениях. Надо не изобретать эти средства из головы, а открывать их при помощи головы в наличных материальных фактах производства
Нас губит ложь. Мы все больны
Фальсификацией сознания.
Не зная истине цены,
Мы упиваемся страданием.
Ломает ложь любой хребет,
Уничтожая в хлам доверие.
Мы слепо врём самим себе
И ненавидим лицемерие.
Серые глаза- печаль.
Дождь стеной, простуда, холод.
Но с обратной стороны
Плед, тепло и уют дома.
Синие глаза- зима.
Снега белое падение!
И в душе частички льда
Тают, просят всех прощения.
Карие глаза- беда.
Сколько злобы в них скопилось?
Но они честны всегда,
Что бы с ними не случилось.
Черные глаза- жара.
Это тонкое спасение,
С близкими людьми всегда
Найдут тему для общения.
Вот итог всех четверых-
Карих, серых, синих, черных:
Без них не сможешь, ты,-прости-
Я уверен, без сомнения!