Излечу
твои раны…
самыми
верными
мыслями
и накрою их
силой
из святейших
всех слов,
окроплю
твою душу
чистейшей водой
поднебесья
и с нежностью…
загляну
в родные
глаза.
Нет тебе подобного! -
заалели росы на траве,
зазвенели струны Ветра.
Повторили мои мысли звёзды,
заглянув в глаза и в душу —
нет тебе подобного!
улыбнулось на рассвете Солнце,
обнимая эти строки —
нет тебе подобного!
чайкою морскою над волнами
закружилась в облаках, запела-
нет тебе подобного!
Грустно ли тебе,
иль одиноко,
имя назови моё в тиши,
стихнет боль…
и воссияют строки
в твоих мыслях
светлостью свечи.
Не меняй ту ночь
на что попало,
чтоб услышать
дивной скрипки звук!
Сохрани
весеннее дыханье
для слиянья
наших душ и рук.
Август откупорил бутылку белого и подогрел на водяной бане розы. Расчесал астры. Подсинил сливы. Объявил аллергию на полынь.
Тени стали мягче, деликатнее, послушнее. Рассвет плавнее, словно вышедший из моды полонез. В траве — благородная ржавчина. В витринах — хохлома. Ветер будто из фена, и солнце, запекшееся до пастилы.
Уже пахнет кислым солодом и хлебом. Черным чаем, четверговой солью, дичью и табаком. Прогрелись дороги, сады, авеню. Книги на полках и телефонные справочники. Песочные часы. Кашемировые пальто в чехлах. Поезда, вернувшиеся с юга. Кольца на загорелых пальцах. Простые карандаши и чечевица в холщевых мешках.
Поля за городом напоминают персидские ковры. Небо — сивуху. Уваренный воздух впору консервировать, как лечо, а плотные туманы раскраивать на подушки.
Вянет морковная ботва.
Выгорели футболки, челки, тату.
Из проезжающих машин картавит Mylne Farmer.
Загар догоняет плечи.
Хозяйки отбеливают простыни.
Бабушки вяжут береты.
В церквях поют псалмы…
Самого главного глазами не увидишь
Антуан де Сент-Экзюпери
Самое ценное не бросишь на весы.
Иногда я упрекаю мужа в толстокожести. В неспособности волноваться, испытывать воодушевление и восторг.
Бурно радоваться и так же ощутимо огорчаться.
Ликовать, смущаться, предаваться меланхолии.
Восхищаться рассветами, розами Остина, фотоработами Елены Визерской и скрипкой Василия Попадюка.
Умиляться котятами, щенками, исполинскими козодоями.
Выражать благодарность.
Он не понимает о чем я, будто вместо русского использую язык жителей Нигерии кикуйю.
Невозмутимо пьет кофе и читает новости на «Обозреватель». Утверждает, что все перечисленное испытывает, просто выражает по-другому. Я злюсь и красноречиво обстукиваю ложку над кастрюлей с капустным супом, пока он не откладывает планшет.
Смотрит пристально и просит насыпать в миску десять ложек сахара. Я молча выполняю:
— А теперь отмерь этой же ложкой свое восхищение после прочтения книги Дмитрия Быкова «Июнь». Не можешь? Что и следовало доказать.
Озадаченная плетусь в спальню.
Начинаю думать.
Мозги скрипят велосипедными цепями и пружинами дачного дивана. Действительно, легко взвесить сахар, ваниль, куб кирпича или фортепиано, а как взвесить чувства?
Как определить кто кого любит больше?
Без проблем можно обменяться яблоками, календариками, книгами, рассадой огурцов, а как равносильно обменяться энергией?
Запросто измерить глубину океана, но невозможно — глубину нежности. Силу ветра и силу отчаяния.
Мы пользуемся формулами для расчета объема цилиндра, усеченного конуса и треугольной призмы, но понятия не имеем как вычислить объем внимания, сочувствия или сожаления. Привычно измеряем километраж, длину стола, ширину окна и талию и не можем охватить длину страсти или разлуки. Элементарно определяем градус вина, но никак не градус счастья. Шьем фартуки, юбки, прихватки, но не в силах сметать пошатнувшееся доверие. Знаем как измерить артериальное давление и давление в шинах, но затрудняемся измерить чувство равновесия и чувство вины. Без труда определяем температуру воды, молока, воздуха, тела, но никак не температуру любви или ненависти. К примеру, кто-то круглый год спит в пижаме и под одеялом, а другой — в костюме Адама, не укрываясь даже тонкой простыней.
Я знаю девушку с Синдромом Мёбиуса. То есть на ее лице вообще не бывает никакой мимики, но зато какие яркие, острые, горячие чувства полыхают внутри. Я знаю мега эмоциональных людей, любой спич которых почти что моноспектакль. Брови взлетают вверх птицами, щеки горят, глаза слезятся и губы, как у меланхолического поэта Пьеро. Только это все показушное. Внутри не теплее, чем в двухкамерном холодильнике.
Самого главного глазами не увидишь.
Самое ценное не бросишь на весы.
Заложница влюбляется (!) в того, кто её скиднэппил.
Рабство — дело сугубо добровольное.
В один из дней ты скажешь «нет»
Всему, что грусть лишь приносило…
Уйдёшь, нарушив свой обет —
Любить извечно, до могилы…
Уйдёшь, не ведая куда,
И ни к кому… Непогрешимой.
_______
…Жизнь невозможно коротка,
Чтоб оставаться нелюбимой.
И исчезло вдруг буйство,
И уже не болит.
Растеряла все чувства
По дороге обид.
В заколдованных тЕнях
Бестолковых надежд
Разрушаются стены,
Покидает мятеж.
Только вновь кислорода
Не хватает в крови.
Ненавистна свобода,
Если нет в ней любви.
Вновь учусь я как будто
По-другому дышать,
Только каждое утро
Вспоминает душа.
Слышишь, жить по инерции,
Я прошу, ты бросай,
Ведь остывшее сердце,
как заброшенный рай.
Как сгоревшее солнце,
Что разбилось в дожди.
Моё небо смеётся,
Шепчет: всё впереди.
Только как же поверить,
Ты мне, небо, скажи,
Как открыть эти двери —
Впустить рай для души.
Калинаускайте Дарья
Я по земле не первый год ступаю,
И за уроком выучив урок,
Я день за днем из жизни постигаю,
А жизнь моя — малиновый пирог.
И каждый раз ломая по кусочку,
Очередной я проживаю день;
Я где-то ставлю маленькую точку,
А где-то ляжет многоточья тень…
Бывают дни и сладкие излишне,
Бывают пресные, с горчинкой иногда;
Наверно, плохо размешал Всевышний
Все компоненты этого торта.
Но все же мой пирог довольно мягкий,
В нем ягоды малины аромат,
И есть его мне с каждым днем приятней,
И новый год вкусней, чем год назад.
А в самом центре пирога с малиной
Есть маленькая вишенка любви.
Я к ней уже дошла наполовину,
Лишь руку протяни и позови!
с чего вы взяли, что есть нужда пиариться под вами?
не пробовали видеть шире выше?
взгляните, какой простор широт,
какая высота, недосягаемые, не правда ли?
и вы не покоритель тех широт, той высоты
Рождаются все одинаково, но умирают каждый по — своему.