Для кого-то (точно это знаю)
я идеальная, девушка — мечта.
В ночь мой инстаграм обозревает,
со спины легко мечтая приобнять,
чтобы после встретиться глазами
или сладкий запах уловить духов.
Иль засыпать личку всю словами:
«Ты так прекрасна!», «На всё с тобой готов».
Ищет в посторонних облик схожий
с тем, что ему встречается на фотках:
«рыжий волос, каресть глаз — их мощность»,
ну, а для других — пустота и только.
Во мне видят суку как у прочих,
с которой жаждут только поебаться.
Что сказать: на вас мне просто похуй,
ведь вы — мусор, которого касаться
не хочется, как и голос слышать
(меня от него попросту воротит).
Для меня вы куча мелких крысок,
которые пригодны лишь на дрочку.
ViLia
Какая разница с кем я сплю или общаюсь,
сколько брани было за последние шесть дней?
Вы ещё залезьте в биографии начало,
сосчитав насколько точно я была умней.
Хотя постойте, куда мне с Вами то тягаться,
коль ничего я не усваиваю даже.
Прошу прощения, а идите-ка Вы дальше,
(пусть хоть там вам будут ну очень — очень рады).
Ах простите, что не оправдала ожиданья,
что уже в который раз я всем вам нагло вру.
Да, сучка, и продажна, но я всё же реальна
и есть люди коих до сих пор крепко люблю.
Пусть и в любовь мне уже не вериться ни грамма,
но я верю в то, что есть взаимность близких душ.
Она меня ведь в который раз из тьмы спасает
и с ней испытываю всегда рядом уют,
как-никак в ней и нашла для сердца я приют.
ViLia
Сколько раз предстоит тебя ещё вспомнить,
чтобы взять твоё имя стереть насовсем?
Ведь я так не желаю, чтобы под кожей
разрывался стук сердца и делал больней.
Даже то, что раньше казалось прекрасным
на сегодняшний день прожигает живьём,
оставляя на память парочку красных
о нас пятен на коже холодной в 00.
Ведь до сих пор помню как наши дороги,
увы, но не смогли пересечься в тот миг,
когда вслед кричала о том, что мне дорог
и что всю свою жизнь тебя буду любить.
Но жаль, что с тобою пришлось нам расстаться
и двигаться дальше искать себя в мире.
А я так мечтала твоих рук касаться,
что ты для меня оказался кумиром,
но раньше, ведь душой к тебе впредь пустынна.
ViLia
Верность это когда третий раз за мужем, а любовник все тот же.
У меня с внуками стойкий компромисс — сказала: — Никакой газировки! Значит куплю машинку!..
От суеты и дел земных оторван. Прикован словно на галерах раб, к постели жёсткой, очень неудобной, как в сеть попавший рыбакам невинный краб.
Хрустну яблоком с удовольствием!
Брызну соком прозрачным!
Жду и жду желанного гостя!
Однозначно!
В будни жду и жду в праздники!
Я люблю гостей!
Ну чего же вы? Где вы, разные?
Жду от вас вестей!
Никoгда не ожидай беды и не беспокойся о том, чего, может быть, никогда и не будет. Держись поближе к солнечному свету.
Радужные крыши
Радужного городка,
Яркие фасады,
в небе облака.
Ровные дорожки,
белые березки,
серые осинки,
рыжие рябинки…
Чистота первозданная,
низкие ограды.
Улицы безлюдные-
городок-то, что надо!
Серые туманы,
нефть и газ. И стройка!
Люди закаленные,
в север свой влюбленные!
Гордые! И сильные! И стойкие!
В день строителя на кухне
убежит тоска —
под оранжевыми дверцами
хозяюшка — Чачка!
Хлеб печет и пирожки-
колдует да хлопочет,
угощает, ублажает,
удивить нас хочет!
Получилось! Удивила!
Ночью-за рулем!
И на кухне -днем!
Котиками! Хаски-
с умненькими глазками!
…В форточку дымит сигарета…
Сколько зим уже минуло? Сколько лет?
Ночью в комнате одной,
как в стройотряде,
нам не спится, говорим,
в темноту глядя…
Похохочем, погрустим-
вспоминаем…
День строителя втроем
мы встречаем!
Полетят звонки друзьям по России!
Где только меня судьба не носила!
Лена, Галка и Чачка — трое
в день строителя… из себя строим!
Эти капли на голой шее
До сих пор не дают уснуть.
Как любили мы. как хотели.
Сделай с этим хоть что-нибудь!
Помню руки твои и запах
В смятой простыне звёздных страз.
Помню каждого — кто обманут
Глубиной этих лисьих глаз.
Помню каждый твой крик до одури,
Шёпот взорванных этажей.
Как летал между небосводами
Оттого, что считал «своей».
Ничего не прошу. Разматывай
Этот узел больных ночей.
Ты пришла ко мне, что ж, обманывай!
Не моя, но и я ничей.
Никогда умолять не стану я
И вовек не смогу простить.
Я привык. Так давай, обманывай.
Чтобы я мог хоть день прожить.
Сколько было их, добрых/ласковых,
Только, кажется, — ни одной.
Когда я твоё платье стаскивал,
Лишь тогда-то я был живой.
написать бы тебе по дури…
и не то, чтоб слабо отправить —
мне того, что вне букв и правил,
не набрать на клавиатуре.
что спросить — кто с тобой в постели?
или лупит ли дождь в столице?
да и как к тебе обратиться?
не «любимый» же, в самом деле…
оставляю тебя без чтива…
слишком много причин отсрочки.
у меня для тебя — ни строчки.
как чертовски красноречиво…
Есть люди которым я страшно завидую,
Не знаниям не чувствам которые в них и уж
Тем более не материальному или социальному
Положению.Эти люди обладают исскуством
Жить, умеют точно и по необходимости расходовать свою энергию, не зависают в спорах
Не бьются о неприступные стены,
Не берут неприступных крепостей, обходят их
Без боя, лишая этим подпитки и в конечном счёте
Важности.У них другие приоритеты. Они видят
То что неведомо другим, слегка касаясь преобразуют всё во что вовлечены, с наибольшей
Эффективностью.
Люди умеющие изящно жить до самого конца.
Соблюдая ПДД, автолюбитель ограничивает свободу действий, но приобретает свободу передвижения по всему миру.
У нас с друзьями есть традиция: каждую субботу мы пьём. Всё очень прилично: красное винишко, сыр, виноград, корейская морковка, пельмени.
Вчерашний вечер прошёл традиционно, за исключением того, что изначально на этот вечер у меня была запланирована стрижка и умасливание моих не сильно роскошных волос. Стричь меня должна была подруга Сёма, а ампулы с умасливанием она спёрла с работы. Ничто не предвещало.
Приближалась полночь. Под столом уже выстроилась батарея пустых бутылок, и я уже несла из комнаты ещё два литра, но тут вспомнила, что я всё ещё не подстрижена, и, главное, не умаслена. Мнения жюри разделились: мастер стрижек и умасливания, булькая двумя литрами вина в животе, утверждала, что в агрегатном состоянии «вгавно» — у неё рука легче, глаз увереннее, и стрижки лучше. Мой муж протестовал, и в виде аргумента тыкал пальцем в мужа Сёмы: мол, его ты тоже бухая стригла? Ну не ври, что трезвая! Ну нельзя ж с трезвого так человека подстричь! Муж Сёмы держал нейтралитет, и говорил, что причёска у него уже отросла, а так-то она была ого-го, но вот как свезёт или не свезёт мне — тут надо действиями проверять. А я кричала, что я оооочень рисковая баба. Я даже прививку манту всегда мочила, и первую свою татуировку делала у наркомана Вани гитарной струной и аккумулятором от советского калькулятора Электроника-5! Я ничего не боюсь! Стригите меня! Умасливайте! Налейте Сёме ещё вина!
Происходящее потом помню уже отрывками. Я стою наклонившись над ванной, и в мои волосы втирают что-то дико вонючее. В прихожей кричит мой муж: Огосподи, вонища-то какая! Масло не может так вонять!
Потом, помню, сижу на табуретке, сзади щёлкают ножницы, и опять муж орёт: Только коротко её не стриги! Я видел её старые фотки с каре! У меня ж потом секса с ней год не будет!
С кухни доносится голос мужа Сёмы: Лидос, я твоего хорька нашёл. Можно покормить его виноградиком?
Я ору: Нельзя!
Мой муж орёт: Господи, какая вонь!
Сёма орёт: Не крутись! У меня очень острые ножницы за 40 тыщ!
Хорёк тоже орёт, потому что ему уже показали виноград, и не дали.
А вот дальше уже не помню ничего, потому что я уснула.
Утром страшно было в зеркало смотреть. Руками голову пощупала — вроде, не лысая. И даже почти все волосы на месте. Но воняют смесью бензина, ацетона, и струи скунса. И очень гладенькие на ощупь. Встала, подошла к зеркалу, выдохнула.
Сёма была права: по синей сливе у неё глаз точнее, рука твёрже, и масло она спёрла прям хорошее. Я очень довольна вчерашним вечером. Судя по стоящей на столе пустой баночке детского пюре «Агуша говядина» — хорёк тоже где-то спит довольный вчерашним вечером. Муж уже не орёт что я воняю — видать, принюхался.
Обожаю эти тихие, семейные субботы в тёплой компании друзей.
Обожаю рисковать.
Во время кризиса или сильного потрясения часто кажется, будто жизнь остановилась. Будто жизнь разделилась на «до» и «после», в ней выкрутили в ноль ползунки цветопередачи и она стала черно-белой, и вы находитесь в пустой комнате, отгороженной от улицы и всего остального толстой и мягкой стеной. Будто ваше тело уехало на электричке, а неосязаемый дух остался стоять на перроне. Легкий настолько, что он не способен оставить следов на свежевыпавшем снеге.
Словно бы вас поставили на паузу, а движение осталось где-то в другом месте, возможно где-то снаружи, а вы отстаете от всех остальных на тысячную долю секунды, но и этого достаточно, чтобы быть совершенно одному. Это место непривычно и пространство между предметами заполнено растерянностью, она вязка, как расплавленный янтарь, который хочет забрать вас в вечность в виде застывшей и потерявшей подвижность фигуры.
В этом месте все как будто бы как раньше, но пространству не хватает кривизны, а вас не хватает пространству — ветер уже не огибает, а проносится сквозь, взгляды людей не отражаются от вашей кожи и не возвращаются на сетчатку с авоськой, полной впечатлениями. Вы наталкиваетесь на стены, потому что они уже не подыгрывают и не отодвигаются, чувствуя ваше приближение. Кажется, что кожа ваша воспалена и проницаема и дождь, вонзаясь в эпидермис в районе плеча, стекает прямо по костям и брызжет в стороны, вырываясь из-под ногтевых пластин, как из водосточных труб.
Итак, кажется будто жизнь остановилась. Но это остановилась не жизнь вообще. Это остановилась привычная жизнь. Жизнь в которой ваше существование поддерживалось многими вещами, каждая из которых сама по себе лишена содержания и ценности. Но собираясь вместе, они как-то вдруг внезапно становятся вами. И когда это происходит, складывается впечатление, что можно уйти из этого тела навсегда, а оно будет продолжать жить, делая карьеру, растя детей и собирая марки.
Чтобы стать зомби, не обязательно умирать, можно сделать это еще при жизни. И лишь иногда, весной или осень, в час небывало жаркого заката или пронзительного рассвета, это тело остановится, словно бы наткнувшись на незаполненную пустоту и задержавшись на мгновение, примется вновь переваривать неопределенность, превращая ее в испражнения порядка. Но в этот момент будто бы слетают все настройки и приобретения и можно почувствовать себя живущим по дефолту, с «заводскими» установками, незнакомому с правилами и обязательствами. Обнулить себя, вернуться к той точке, из которой выходят все возможности. Побыть свободным от того, что весь мир приходится тащить на своих плечах этаким Атлантом духа, изнеможенным каждодневной борьбой с самими собой. С радужкой, будто бы протертой изнутри от накипи мозгового борща, кипящего под плотно закрытой черепной крышкой. Правда чаще всего это длится недолго и следующая мысль, как шар в кегельбане, уже топчется на пороге и размахивает транспарантом: «ой, че это я? пойду-ка лучше пожру!».
Потому что, как сказал поэт, только теряя все, ты становишься свободным. Не нищим, голым, растратившим таланты, регрессировавшим в инфантилизм, неудачником и ничтожеством, нарциссической клоакой, а свободным. Не потеряв, а при этом приобретя. Причем, приобретя то, что было с тобой всегда. Как странно то, что пока самое желаемое находится так близко, для того, чтобы его достичь, приходится совершать самое длинное путешествие в жизни, но не круго-светное, а круго-самое. Обойти вокруг себя, чтобы вернуться в точку, из которой стартовал. Зайти за спину самому себе и увидеть что тот, кого ты считал собой, всего лишь тень на асфальте, которая, как проститутка, охотно ложится на любую подставленную поверхность. И вот под этим взглядом она скукоживается и исчезает, как в полдень.
В этом мое понимание экзистенциальной тоски, как переживание бессмысленности жизни, но опять же, не жизни вообще, а той жизни, которая вдруг начинает казаться бессмысленной. Тоска это прививка от слепоты, которая не позволяет увидеть настоящее. В ней есть огромный ресурс, поскольку для того, чтобы найти источник, сначала необходимо почувствовать жажду. Самая малость, что остается, когда потерял все — это и есть ты.
В этом состоянии нет отдельных событий, как пути из пункта, А в пункт Б. Нет выбора, как необходимости брать что-то одно, чтобы отказываться от всего остального. Нет желаний, как цели, в которую устремлен ум. Есть просто присутствие и невозможность быть чем-то еще. Как шарик, который скатывается вниз по горлышку воронки.
И вот, возвращаясь к началу текста, мне кажется, что можно еще все вернуть, заправить тоску в пододеяльник каждодневной привычки, пересыпать ее нафталином и отвезти родителям в гараж. Сделать вид, что ничего не произошло и все эти томления духа — следствие дурного пищеварения и смены режима освещенности.
Или, едва сдерживая страх от того, что стены, окольцовывающие обжитое пространство, куда-то исчезают и вместо них только контурные карты бытия, которые даже еще нечем раскрашивать, можно попробовать с этим остаться. Вынести за скобки идею о том, что сдвинувшийся с места мир никогда не получится догнать. Замереть на некоторое время в невесомости и перестать вращаться вокруг монументальных и окончательных звезд, которые манят и сбивают с пути. Пусть все катится куда-то, к печальному или торжественному финалу, ну теперь вот без вас. И тогда обнаружится удивительный эффект — оказывается, что это не вы, а все вокруг поставлено на паузу и ждет вашего возвращения, поскольку без вас нет собственно и жизни. Как будто без вас нет никакого сейчас и катящийся мир на самом деле нарисован фломастером на обоях. И тогда можно в любой момент вернуться в свою жизнь, как хирург входит в халат, руками вперед. Ведь вы сами и есть розетка, в которую втыкается новогодняя гирлянда.
Мне кажется, в этом и есть состоит ценность кризиса — в возможности открыть в жизни дверь и выйти вовне, чтобы посмотреть на происходящее со стороны. Увидеть проносящихся в электричке людей, у которых не осталось выбора, в каком направлении двигаться. В череде меняющихся событий обнаружить то, что неизменно. Понять, а надо ли мне то, что происходит сейчас. Побыть в тишине, чтобы услышать внутренний голос. Начать наконец заканчивать текст, беременный метафорами и смутными намеками на то, что может не слишком понимает автор, но должно быть хорошо знакомо читателю.