«Скромность» от схоромности идёт: буквально — схорониться бы куда-нибудь от глаз подальше…
Вот бы знать ПОЧЕМУ мое сердце опять разболелось.
Может ветер, ворвавшись, все раны его взбередил,
Может в душу вошла незнакомкою поздняя зрелость
И я ей, не смущаясь, присесть у меня предложил.
Вот бы знать ПОЧЕМУ, я стоял пред тобой на пороге,
На пороге судьбы, за которым захлопнулась дверь.
Не сочтя всех разлук и свиданий забытых… в итоге
И счастливых минут, без которых не знал бы потерь.
Вот бы знать ПОЧЕМУ, мне глаза твои снились ночами
И я смел … я хотел … я желал твоё тело обнять.
Вот бы знать ПОЧЕМУ наши души безмолвно кричали
И в порыве той страсти нельзя было их разорвать.
Вот бы знать ПОЧЕМУ… хотя глупо и просто нелепо,
Взять билет на последний экспресс … мчать и мчать…
Повинуясь порыву … смятенью … безумно и слепо,
И смотря в даль ночную мечтать о забытом … мечтать.
Мне не знать ПОЧЕМУ всколыхнулось во мне все былое.
И не знать ПОЧЕМУ я ответа найти не смогу.
Всё, что было м о ё. и утеряно было — р о д н о е,
Не посмею забыть и как память свою сберегу…
19.04.2018г
Мы в души часто заходили без стука и без приглашенья,
Потом, конечно, понимали, что это глупое решенье!
В мое окно проникли слухи.
По чистой комнате моей
Они проносятся, как мухи,
— Я сам порой ношусь по ней!
И вспомнил я тревожный ропот
Вечерних нескольких старух.
Они, они тогда по тропам
Свой разнесли недобрый слух!
— Ему-то, люди, что здесь надо?
Еще утащит чье добро! —
Шумели все, как в бурю стадо…
И я бросал свое перо.
Есть сердобольные старушки
С душою светлою, как луч!
Но эти! Дверь своей избушки
Хоть запирай от них на ключ!
Они, они — я это видел! —
Свой разнесли недобрый слух.
О Русь! Кого я здесь обидел?
Не надо слушать злых старух…
Нельзя исповедоваться другому…
Особенно женщине…
Потому что если она откликнется…
Ты заберёшь её душу…
…- Надо Ивана подождать! — всполошилась вдруг женщина из соседней группы. — Где Иван?
— Опаздывает! У нас в одиннадцать ноль пять, а его еще нет, — возмущенно присоединилась к ней другая женщина.
— Да, в пять минут… Он едет. Надо его подождать, — вступила еще одна женщина.
— Не будем никого ждать, — отрезала вторая женщина, — без него начнем. Все его, что ли, ждать должны?
— Иван — это кто? — тихо спросила какая-то новая женщина.
— Троюродный брат, — пояснила вторая.
— А… А кто эта девушка? Она к нам?
Девушка металась от одной группы к другой, вглядывалась в лица, не признавая, извиняясь.
— Кажется, это Наташа, Раина дочка. Или нет?
— Нет, Наташа постарше будет. А Рая болеет?
— Болеет. Или муж ее болеет. Да, кажется, муж.
— Надо ее позвать.
— А если это не Раина дочка?
Девушка наконец приткнулась к своим, обняла ближайшую к ней женщину, поздоровалась с остальными. Было видно, что она успокоилась — нашла, узнала, не опоздала.
— А Рая-то могла бы и появиться, — прокомментировал женский голос.
— Да о чем ты? — отвечал ей другой…
У подъезда уже не сугробы — глубокие лужи.
И у неба особенный томный полуденный цвет.
А сквозь тюль тянет тёплым апрелем и пылью снаружи.
Я смотрю старый фильм и неспешно готовлю обед.
Много вёсен назад предвещали пастельные краски
дух свободы от лекций, тетрадей и пыльных столов,
лёгкий флёр новизны, жар асфальта, анютины глазки
и сводящий с ума запах утренних летних ветров.
Предвкушение лета вкуснее латте и черники.
Межсезонье одето в сатиновый солнечный шарф,
вдохновенно-воздушные яркие добрые книги
и заполненный пёстрыми платьями, майками шкаф.
Пролетают сезоны. Меняется градус, палитра.
Не осталось следов от глубокой и долгой зимы.
В этом чётном году межсезонье другого калибра.
Изменились сезоны. Мне кажется, с ними и мы…
На нашем жизненном пути только две заданные точки — рождение и смерть — дорогу, по которой идти, выбираем мы сами.
Луиза Хей
…Пришедшие проститься собирались дисциплинированными кучками, переговаривались, здоровались, выражали соболезнования, кивали знакомым и незнакомым, но вроде бы знакомым — где-то виделись, совершенно определенно, лицо смутно узнаваемое. Или только кажется? Коллеги по работе держались чуть в стороне, но не отрываясь от общей кучки. Когда все дежурные слова были произнесены, когда заканчивались положенные церемонные объятия и поцелуи в никуда, все немного расслаблялись. Мужчины деликатно отходили покурить за угол, где стояла урна. Женщины же, чтобы скрасить ожидание, доставали телефоны. Они показывали друг другу фотографии — розы на даче, подросшие внуки, а вот младшая дочь вышла замуж. Никто не причитал, не плакал. Еще минут через десять неизбежно начинались сплетни — а кто это, а как дочка, развелась или так и мучается? А племянник все деньги тянет. А эта девушка, она кто? С виду не наша, никто ее не знает. Стоит, горе изображает. Она-то покойному кем приходится? А сестры передерутся за квартиру, как пить дать. Ох, хорошо, что покойный этого не увидит. Вон, стоят поодаль, зыркают друг на друга. Змеи. Говорят, вдова уже адвоката наняла. Там какие-то внебрачные дети обнаружились, а она и не знала. Да как не знала? Все она знала, только делала вид, что не знает. И как теперь, через суд доказывать будут родство? Завещание, говорят, не нашли. Точно было. Только вроде как бывшая жена забрала и никому не показывает. Конечно, там же все на нее записано, а на вторую жену покойный не успел переписать. Собирался, да все никак. Она ж теперь на улице останется. Первая жена ее взашей вытолкает. Да и правильно сделает. Первая-то столько лет с покойным прожила, двоих детей родила, а эта, новая, года три-четыре?..
В Австралии глухой и полуслепой пес 15 часов охранял потерявшуюся девочку
Макс, 17-летний голубой хилер из Квинсленда, Австралия, стал настоящим героем. В прошлую пятницу 3-летняя Аврора забрела в лес. Всю ночь полиция и волонтеры искали девочку, но найти ее так и не удалось. На следующий день бабушка пропавшей, Лейса Беннетт, услышала отдаленные крики внучки: «Когда я добралась до вершины горы, пес подошел ко мне и привел прямо к ней». Оказалось, Макс провел холодную и дождливую ночь с девочкой, Макс, несмотря на глухоту и проблемы со зрением, всю ночь присматривал за девочкой и согревал ее своим теплом
17-летний Макс, голубой хилер из Квинсленда, Австралия, по праву считается героем
За верность и преданность местный департамент полиции присвоил Максу звание почетной полицейской собаки.
24 апреля 2018
…На похоронах Ольга Борисовна не проронила ни слезинки. На улице перед залом, где проходило прощание, собрались люди — похороны давно были поставлены на поток. Машины — черные, отмытые до блеска микроавтобусы — подъезжали, отъезжали, уверенно маневрируя в небольшом дворике. Мужчины в строгих деловых костюмах проворно грузили гробы в кузов, родственники послушно рассаживались. Открывались двери, выпуская предыдущую партию скорбящих родственников, закрывались лишь для приличия и через минуту снова распахивались, чтобы запустить следующих, по списку. Во дворе перед залом больницы, чистеньким, надо признать, с урнами, двумя скамеечками, родственники деловито спрашивали, уточняли:
— А вы за кем?
— Вон за этими. Они раньше приехали.
— А те, которые там стоят?
— Те после нас. Видимо. Да, точно, я вон за той женщиной в платке.
— Запомни мужчину, вон, крупный такой, мы за ними, наверное. Будем его держаться.
Несмотря на указанное время, весьма странное и точное, не круглое — девять двадцать пять или десять десять, например, волнение во дворике присутствовало. Будто кого-то из покойников внесут вне очереди, нагло втиснут раньше времени. Да и так родственникам было спокойнее — зацепиться взглядом за женщину в платке, мужчину в куртке или за девушку с букетом. И держаться ее. Мы следующие, а они — за нами. Эти прошли по времени, значит, и мы пройдем…
Да прекратите же посылать своих падчериц и подданных за подснежниками! Нет уже подснежников! Отцвели уж давно…
Настала пора мать-и-мачехи. Принцессы! Вам мать-и-мачеха нужна? Лучше пошлите девчонок за земляникой, — чтобы июнь настал.
По мраморному полу идёшь босая…
Замерзли ноги… не отступая…
Носочек, пятка, а то колени…
То отбиваешь дробь… не онемели…
Скользишь по глади… стираешь в дыры…
Стоишь на крае… пятки заныли…
Все тверже поступь… распухли ступни…
Сопротивление… горят как угли…
Невыносимо… переминаясь…
Идёшь босая никому не жалясь…
Не все так гладко бывает сладко…
А всё живое одни загадки…
Поверхность пола, как образ жизни,
Даёт нам повод… для всех по силе.
`
Налево — ад. А в рай идти направо.
Метнулся в рай, споткнулся и упал.
Разбил коленку. Сильно так, кроваво.
И на раю настаивать не стал.
Свернул налево… Метров десять где-то
Хромал до чорных адовых дверей.
Звоню. «Кто там?» — «Ну, как сказать, ну, это…
Клиент, кароче» — «Заходи смелей!»
— «Так ты поэт? Вот чистая рубаха.
Перо, тетрадь и прочий инвентарь.
И милости прошу!». Я аж вспотел от страха.
Гляжу — аптека, улица, фонарь…
…Вадим, и без того потрясенный и ошарашенный свалившейся на него важной функцией главного мужчины, отвечающего за все, был отправлен в магазин за шампанским.
— Я не понимаю, — шептал он жене.
— Просто ты счастливый человек. Ты никогда никого не хоронил, — так же шепотом ответила ему Полина.
— Я не могу. Я не знаю, как. Зачем шампанское?
— Вадик, иди в магазин, — ласково велела Полина.
Ей Мария Васильевна наказала бегом сделать пюре и налепить котлет. Полина знала, что, если мама чего-то требует для пациента, нужно исполнять молча и быстро.
Когда Мария Васильевна вышла из комнаты, Полина сидела за столом с телефонной трубкой в руках.
— Лиза не приедет, — сообщила она матери.
Мария Васильевна знала, чувствовала, что так и будет. Что Ольга Борисовна ее пациентка, хотя ее никто не нанимал и не наймет. И что это все — начало конца. Длинного, дай бог, чтобы не мучительного, но ох какого длинного.
— Ольге Борисовне скажем? — спросила Полина.
— Не знаю. Я должна подумать.
Мария Васильевна составляла в голове план лечения — витамины, препараты, очень нужны анализы и консультация специалистов, но это позже. Люся пока не нужна. Что будет дальше — неизвестно. Надо пережить похороны.
— А что у нее? — спросила Мария Васильевна.
— Конференция. Не может вылететь по погодным условиям.
Тут вернулся Вадим с водкой, шампанским, зачем-то шпротами, банкой соленых огурцов, черным хлебом и коробкой шоколадных конфет…