У берегов Невы стоят
Красавцы — теплоходы,
Они в залив идти хотят,
Затем в морские воды.
Но их судьба — речной удел,
А не морские воды.
Я плавать по морям хотел
В студенческие годы.
Пока мечтал, я постарел,
Желания остыли,
Уже забыл, чего хотел,
Но точно помню, были.
Они стоят, и не грустят,
А я хожу, грущу,
Земного счастья не хотят,
А я его ищу.
Петропавловская крепость
На реке Неве стоит,
С нее видно всю окрестность,
Ангел там над ней парит.
В небе высоко летает,
Видит далеко вокруг,
Он покой наш охраняет
И весь город Петербург.
Бывшую Петра столицу,
Красивей которой нет,
Бережём мы, как зеницу,
Вот уже три сотни лет.
Петербургские дожди.
Тучи низко проплывают,
Тёплых дней теперь не жди,
Как с брандспойта поливают
Петербургские дожди.
Я по Невскому шагаю
Прячу голову под зонт,
Тучу взглядом провожаю
В темно — серый горизонт.
Зонт, как птица в небо рвётся,
Вырывается из рук,
С крыш вода ручьями льется,
Сильный гром гремит вокруг.
Буйный ветер разыгрался,
Я сложить свой зонт хотел,
Он от ручки оторвался
И в Фонтанку улетел.
- Хотелось бы поподробнее узнать о вашей точке зрения.
— Сама дура!
Кто в Петербурге не бывал
И красоты его не видел,
Тот очень много потерял —
Считай, что сам себя обидел.
Садись на поезд и вперёд,
Как метеор лети стрелою.
Запомни, друг мой, жизнь идёт,
Стареет все и мы с тобою.
Пока ты молод и здоров —
Стремись к высокому искусству.
Пусть нет в тебе больших даров,
Доверься внутреннему чувству.
Спеши увидеть красоту
Великих мастеров творенье.
В душе заполни пустоту,
В тебе родится вдохновенье.
Пусть ты не Росси и не Клодт —
Но постарайся след оставить.
И ни на день и не на год,
А чтоб в веках себя прославить.
Расстояния мелют в тоску,
И восторг, и обиду, и правду…
Ты пойдешь по траве, по песку,
По камням, по асфальту…
По дорогам болезным пойдешь…
По горам, не покорным, полезешь…
На полях, говорящих, уснёшь…
Что-то точно успеешь.
Называясь рассветной зарей,
Полетишь в неизведанность, крылья
Ощутив и взмахнув пятернёй:
— Дайте ветер, не киньте!
Дайте шири, высоты… Дышать
Дайте светом, простором, свободой,
Чтобы не умирала душа,
Чтобы слышалось — С богом!
Называясь заветной мечтой,
Запоёшь о нечаянных далях,
О краях, что стоят за тобой,
Сберегая скрижали.
Всё-всё-всё по плечу твоему —
Молодому, наивному, «злому».
Лишь сердечную тронуть струну,
Чтоб не жить по пустому.
Называясь могучей рекой,
Разольёшься шумливо, запрОсто,
Нарушая суровый покой,
Принося беспокойство.
Вдоль родимых, чудных берегов,
Заструишься к свершениям ценным,
Не желая ни жизни другой,
Ни земли, ни вселенной.
Называясь последней строкой,
Опалившись метелью нежданной,
Убеленный, ослабший, слепой,
Остановишься. — Рано.
Слишком рано, — прошепчешь себе.
Слишком быстро закончилось время.
Слишком мало сбываний в судьбе.
Слишком много оставлю, жалея…
Я не принцесса на горошине,
Повелевать — не мой удел.
Очки и челка, нос картошиной —
Какой-то, право, беспредел.)))
Не рвусь из кожи, чтоб понравиться,
Люблю сама собою быть.
Не очень верю, что красавицей
Мне было легче бы прожить.
Не белая, и не пушистая,
А разная — колючки есть…
Как без того, раз жизнь — ершистая,
И в ней самой шипов не счесть.
Во мне упрямство часто прочится —
Хоть кол на голове теши…
А в люди выходить не хочется,
Предпочитаю жить в тиши,
В толпе слова мои теряются,
И пропадает колея…
И быть обманутой случается,
И дурочкой бываю я.
Я не принцесса на горошине,
Я не из тех — кого не тронь,
Зато душа не заморожена,
Зато внутри живой огонь.
Живу давно, но всё не понимаю,
Кто эти «те», что любят всех учить?
Как будто знают, где лежат от рая
В безвестности пропавшие ключи.
Как будто понимание о мире
У них вернее, чем у всех других,
И мыслей больше, представленья шире,
И нет ошибок вовсе никаких.
И слово за щекой у них не мнётся,
Слететь всегда готово с языка,
И как оно другой души коснётся
Неважно им, поскольку свысока
Глядят на всё, и правду-матку рубят,
Сомнений не имея, обо всём —
Они же правы… Только кто же в судьи
Их назначает… Думаю о том
И вижу вдруг, да мы же все бываем
Такими — наш недуг неизлечим,
Как будто знаем, где лежат от рая
В безвестности пропавшие ключи.
С неба снова мокрота,
но желанная!
Теплота и светлота
долгожданная!
Свои лучшие одежды
надеваем —
свои лучшие надежды
воплощаем!
Наряжается земля,
не зеваем!
Улыбаемся весне!
Рады маю!
На дне апреля ты найдёшь ключи…
закрой замки снегов в зелёном мае…
Весна по капле тает и горчит, когда целуют жаркими губами…
и вяжут нитью писем кружева… чернильною на белых снежных листьях…
и разделяют судьбы на слова лишенные какого либо смысла…
что говорить… когда скрипичным днём звучит тобой написанная кода…
и расцветает небо под дождём… фиалками в любое время года…
Главная задача и Дар настоящего поэта — это прежде всего нести Правду, нести свет Истины, а не свои эмоции !
Иногда я забираюсь в своё одиночество, словно в уютный кокон, и начинаю молчать… Я молчу о многом, но в основном о нас. Молчу, как сильно я по тебе скучаю. Молчу о том, что думаю о тебе постоянно и очень хочу увидеть. Моё молчание тебя беспокоит, затем начинает выводить из себя, ты злишься, я знаю. Напрасно. Ведь моё молчание наполнено тобой. Мысли мои, сердце и душа в тебе, о тебе и для тебя. Я закрываю глаза и вижу тебя. Я слышу, как стучит твоё беспокойное сердце. Но из тишины выйти не спешу. Ссоры меня выматывают, непонимание твоё ранит, а тишина даёт мне передышку. Она моя подруга, моё укрытие. Я так хотела когда-то найти в тебе свою тихую гавань, но в тебе же всегда шторма по девять баллов и нужно быть постоянно начеку, чтобы не выбросило за борт. Я устаю, понимаешь? Утомляюсь от своего собственного огня. Мне нужна подпитка в виде чтения хороших книг и наблюдения за чём-то прекрасным. Временная отстранённость. Не нужно на меня злиться. Мой лёд — моё спасение от того жара, который плавит моё сердце. Ты же знаешь, какой высокий градус кипения у меня там, внутри под ровной, спокойной и холодной оболочкой. У меня там каждый день новая звезда рождается, каждый атом которой безраздельно, безумно любит тебя…
Никто не влюбляется в красивое тело и идеальные черты. Мы влюбляемся в обаятельную улыбку и ямочки на щеках, шрамик над бровью и заливистый смех. Идеальное тело притягательно, но его просто хотят, а любят за бархатный голос и искрящиеся глаза, за непоседливый характер и искренность. Никто никогда не скажет: «Я люблю этого человека за то, что у него правильные черты и шикарное тело.» «Он/ она красивый/ая», говорим мы, когда влюблены, но за этим скрывается гораздо больше, чем внешность.
Со школьными друзьями нужно уметь прощаться вместе со школой. Институтских товарищей пора забывать через год после окончания. Приятели из интернета должны оставаться в интернете, и не приведи Господь их оттуда выковыривать. Всему своё время, своё место и свой срок годности.
Первая любовь — она как первые штаны: поносил, порадовался, вырос и выбросил. Хранить их потом годами на антресолях, тешась надеждой когда-нибудь ещё втиснуть в них свой зад, — наивно и глупо. Жадные до отношений люди всю жизнь копят этот багаж из греющих душу воспоминаний и протухших дружб, реализованных и нереализованных чувств, окружая себя горами эмоционального мусора.
Хотя, ведь всё проще простого, тут как с гардеробом — если ты не надевал какую-то шмотку в течении года, вероятность, что наденешь через два-три — мизерна. Выбрасывай смело, — освобождай место новому. Если возникла необходимость сделать «перерыв в общении», «отдохнуть друг от друга», значит всё — кто-то из кого-то вырос, самое время сказать «всё было круто, чувак, спасибо. Удачи тебе», попрощаться и разбежаться. Потерять друга невозможно, а вот потребность в нём — запросто. Это естественный процесс взросления.
— Изыди, адское отродье! Отправляйся в свою геену огненную, чтоб я тебя больше не видел здесь никогда, бес проклятый! Провались к чертям собачьим, нечисть рогатая, душегуб вонючий!
Именно такими словами приветствовал беса Аскольда молодой неопытный священник, которого вызвали на дом к Елизавете Павловне Фроловой, в которую, собственно, и вселился вышеназванный обитатель потустороннего мира. Крики экзорциста разбудили Аскольда, мирно похрапывающего где-то между печенью и желудком гражданки Фроловой. Приоткрыв левый глаз, он широко зевнул и, зацепившись мохнатыми лапами за пищевод, подтянулся к глазам, чтобы взглянуть на креативного священника. Тот разошелся не на шутку.
— Асмодей поганый, чтоб тебе пусто было! Чтоб у тебя рога внутрь расти начали! Проваливай из бедной женщины! Оставь ее в покое, ирод треклятый! Окстись, кровопийца малообразованная!
Аскольд удивленно хмыкнул и посмотрел на часы, плотным ремешком облегающие его лапу. Стрелки показывали ровно половину тринадцатого. Это означало, что до того момента, когда душа Фроловой станет его собственностью, оставалось не больше четырех дней. Бес снова зевнул и уже собрался снова развалиться на мягкой печени, как священник выдал еще одну тираду.
— Возвращайся в свою адскую обитель, охальник тупоголовый! Иди к дьяволу, гадкий младоум! Проваливай к чертовой бабушке, псина вислоногая!
Где-то в груди Аскольда неприятно заныло. Он вспомнил, что не заходил к своей бабушке в гости уже лет, эдак, триста пятьдесят, а то и все четыреста. Дождавшись, пока священник закончит свой инновационный обряд экзорцизма и закроет за собой дверь, Аскольд незаметно выскочил из тела уснувшей гражданки Фроловой и шмыгнул за порог, на всякий случай оставив дверь в душу открытой.
***
— Внучок! Да быть не может! Явился наконец-то!
Чертова бабушка, увидев гостя, всплеснула руками и побежала к калитке, встречать своего нерадивого внучка.
— Бабуля, привет! — растянулся в улыбке Аскольд, — а ты все такая же молодая! — слукавил он, мельком глянув на ее седой кончик хвоста.
— Да брось ты, — махнула та рукой, — а ты чего худой такой? Не кормят вас что ли в этом вашем аду? В мое время все по-другому было — и столовая, и надбавка за стаж, и отпускные… А какие вилы были! Вон, у меня до сих пор одни в сарае стоят. Не то, что сейчас. Соседка вон, купила на рынке, а они у нее сгнили за сто лет. Это разве хорошие товары? Да смех один! А эти… Котлы. Это разве…
— Ну ладно, ладно, бабуль, — перебил ее Аскольд, — ты сама как?
— Вот я и говорю — такую организацию развалили… Да что ж ты тощий такой? Гляди упадешь сейчас в обморок. А ну-ка быстро за стол.
— Да я поел уже, ба…
— Я сказала — за стол! — тоном, исключающим все возражения, произнесла бабушка и легонько подтолкнула внука к дому.
Пустой стол, за которым оказался Аскольд, как-то незаметно и сам собой стал наполняться тарелками, мисками, кружками и кастрюлями с едой. Чертова бабушка как будто доставала все эти яства из воздуха и тут же отправляла на стол, пододвигая тарелки поближе к внуку. Так, что уже через несколько минут их содержимое начинало вываливаться из одной тарелки в другую.
— Бабуль, да я ж столько не съем!
— Это тебе так кажется, — махнула та рукой и тут же поставила на стол еще одну посудину с чем-то дымящимся, — о, кстати! У меня ж для тебя подарок есть!
Она открыла сундук, стоящий у стены и выудила оттуда что-то вязаное.
— Вот, держи. А то ходишь без шапки, так ведь можно и уши застудить.
Внук взял подарок в руки и скептически осмотрел его.
— Ба, это что? Шапка с нарожниками что ли? Сейчас такие никто не носит уже.
— Чего это — не носят? У нас вся деревня в таких ходит.
— Ну… Это у вас, — смутился Аскольд, — а у нас все ходят в шапках с рогами навыпуск. Так сейчас модно. Никто нарожники уже сто лет не надевает.
— А ты на всех не гляди, — подбоченилась бабушка, — а если завтра все пойдут святую воду пить, ты тоже пойдешь?
— Ба, ну это другое…
— Никакое не другое. Не надо на всех равняться. У тебя своя голова на плечах имеется. Так что надевай и не огрызайся.
— Да ну не модно же…
Бабушка выхватила из рук беса шапку и тут же натянула ему на голову, предварительно вдев его рога в специально предусмотренные нарожники.
— Ц, тут еще и тесемки какие-то… — недовольно буркнул Аскольд.
— Это чтобы на подбородке завязывать. Чтобы не стырили у тебя шапку, а то знаю я этих…
— Ба, да никто уже давно не крадет шапки. Кому они нужны?
— Тебе нужны, чтобы не заболел. Ешь давай.
Аскольд тяжело вздохнул и принялся за еду. Но она никак не хотела заканчиваться. Только он доедал последнюю горошину, как в его тарелке появлялся новый голубец, блин или вареник.
— Огород бы мне вскопать, внучок, — подперев голову лапой, произнесла бабушка, — кости на рассаду я уже приготовила, а вот вскопать некому.
— Да я бы с удовольствием, ба. Но у меня дела. Там душу надо через четыре дня забирать. Сроки горят, начальство тиранит.
— А никуда твоя душа не денется. Что с ней станет? Придешь через четыре дня и возьмешь тепленькую. Не обязательно там сидеть все время.
— Да я знаю, только священник повадился ходить. Закроет своими ручонками дверь в душу — как я обратно попаду?
— Ну что ж… Тогда самой придется…
Бабушка грустно вздохнула и положила руки на колени. Внутри Аскольда снова что-то неприятно заныло.
— Ладно, бабуль, вскопаю я твой огород. Может за день управлюсь.
— Вот хорошо, — повеселела она, — вот внучок какой у меня хороший! Ты давай ешь пока, поправляйся! Работать завтра будешь.
Аскольд посмотрел на тарелку и с ужасом обнаружил в ней две котлеты и целый половник картофельного пюре.
Тяжело вздохнув, он взял в лапу вилку и посмотрел на бабушку.
— Ба, можно я хотя бы шапку сниму? Жарко.
— Сиди. Пар костей не ломит, а у меня сквозняк в доме. Кстати, надо бы окна посмотреть, дует откуда-то. Глянешь потом?
— Гляну, — кивнул Аскольд и воткнул вилку в котлету.
***
Через четыре дня Аскольд снова появился в доме своей жертвы — Елизаветы Павловны Фроловой. На его голове красовалась вязаная шапка с нарожниками и завязанными на подбородке тесемками, копыта громко цокали по паркету подковами шестнадцатого века, которым, по словам его бабушки, «Сносу не будет ажно до апокалипсиса», в левой руке он держал огромный пакет с пирожками, завернутыми в номер газеты «Адский Вестник» за 16 декабря 1865 года", в правой же был зажат кусок надкушенного яблочного пирога, который дала ему в дорогу бабушка со словами: «От пирога растут рога».
Постояв немного у двери в душу, Аскольд шагнул внутрь, но случайно задел плечом косяк двери и остановился. Еще раз, и снова проем оказался слишком узким.
— Да что ж такое… — буркнул бес и попытался снова проникнуть в душу, но тщетно. Он упирался в косяк то животом, то плечом, то еще чем-то. За четыре дня, которые он гостил у своей бабушки, из тощего чертенка он превратился в огромного шароподобного бесяру, который теперь никак не смог бы попасть ни в одну людскую душу. Аскольд замер.
— Уволят же… К гадалке не ходи — уволят, — прошептал он, а затем перевел взгляд на кусок пирога. Немного посомневавшись, он махнул рукой, откусил кусочек и, ногой захлопнув дверь, направился к выходу из квартиры.
***
Вот таким образом Елизавета Павловна Фролова вновь обрела свою душу в вечное пользование, молодой священник стал уважаемым человеком среди местного люда и своих коллег, а черт уволился из ада и уехал жить в деревню к тому, кто всегда его ждет — к своей любимой бабушке.
Ах зачем же Вы так
Поступили жестоко со мною?
Мне клялись вы в любви,
Горячо целовали в уста.
Повстречала вчера
На бульваре вас с дамой другою-
Вы с ней под руку шли
И она так была молода.
Улыбалась она
И смотрела на вас с обожаньем.
Говорили вы что-то,
С любовью ей глядя в глаза.
В них читала я страсть,
Неуёмную силу желанья.
По щеке у меня
Покатилась, невольно, слеза.
Я прошу вас теперь-
Вы ко мне под окно не ходите
И цветов не носите —
Ведь я, ваш, раскрыла обман.
Не открою я дверь,
Понапрасну меня вы не ждите-
Чёрный ветер измены
Любовный развеял туман.
Я не стану рыдать
И сожгу ваши страстные письма.
Мне теперь ни к чему
Перечитывать их без конца!
Но откуда слеза?
В голове перепутались мысли,
Сердце сжалось в груди…
Даже кровь отлила от лица.
Ах зачем же вы так
Поступили жестоко со мною?
Как любила я вас
Так уже не полюбит никто1
И смогу ль полюбить
Я израненной той душою?-
Очерствела она,
Превратившись в пустое «НИЧТО»…