Никому не желаю зла,
даже тем, кто по жизни предал.
Улыбаясь, кто лгал в лицо,
а я верил, того не ведав.
Клялся кто в верной дружбе мне,
за спиной же- держал за лОха.
Буду помнить о том всю жизнь,
до последнего видно вздоха.
Злом на зло отвечать не стал-
все забудется, верю в это.
Все добро сохраню в душе,
ведь оно пригодится где-то,
Доброта всегда лучше зла, —
в этом капельки нет сомнения.
Добрым людям -везет всегда
и другого не будет мнения,
Предавали меня не раз,
видел все и прощал, конечно,
Но скажу лишь одно:" Друзья,
все ж терпенье мое не вечно !"
Главный имиджейкер рекламного агентства «Паблик политик ресеч групп» Сеня Вассерман влетел в свой офис с диким криком:
— Все пропало. Царь в последний момент взял наш сценарий его коронации и со словами «Кто придумал это говно», порвал его в клочья.
— Сеня, а что там было такого, чего не было в предыдущие годы, — удивился его зам Леша. — Все было красиво и торжественно. Пустая Москва, по ней следует кортеж из тридцати мотоциклистов и одного лимузина. Играет Бах. Или Свиридов. «Время вперед», кажется. Не помню уже кто там у нас был записан.
— Помню, не помню. Короче, у нас полная жопа и есть только ровно один день на переделку всего сценария. Иначе…
— Сеня, скажи прямо, что иначе. Чтобы мы знали за что работаем в последний, как это уже видится, день в нашей жизни.
— Иначе мы все перейдем на работу в малый драматический театр города Урюпинска.
— Сеня, это где-то под Магаданом?
— Нет. В средней полосе.
— Ну тогда нам еще повезло. Так что же мы тогда стоим. За работу, за работу.
— Короче, нужны свежие идеи. Как было раньше уже не прокатывает. Ситуация резко изменилась. Подмосковье все провоняло, Кемерово вообще сгорело, Северная Корея отказалась быть северной. Друзей царя топят в полном дерьме и даже наш гонорар урезали вполовину.
— Сеня, вот с этой новости и надо было начинать. Действительно, ситуация резко изменилась. Значит нам нужен аист!
— Какой на хрен аист.
— Обычный, белый. Он приносит царю в клюве младенца. Тот берет его в руки говорит: Вот она — новая Россия!
— Бред.
— Зато красиво и необычно. Потом бьют колокола и на плац выезжают конногвардейцы Кремлевского полка. Они вольтижируют.
— Прости, Леша, что они делают?
— Вольтижируют. Ну выполняют разные красивые упражнения. Понимаешь, Сеня, сочетание аиста и лошадей придает церемонии особый шик.
— И запах. Ну, хорошо. Принимается. Только надо чтобы эти конногвардейцы еще чего-нибудь там рубили.
— Головы представителям пятой колонны, то есть нам с тобой?
— Идиот. Ну там кочаны капусты привязанные к тыну.
— Сеня, какой тын, какая капуста. Это же Кремль. Сердце нашей Родины, а не твоя деревня под Одессой. Давай лучше найдем медведя.
— Ты уже совсем офигел!
— Нет, погоди. Царь отдает ребенка Патриарху, видит медведя и говорит: Вот так на дыбах будет стоять наша страна перед лицом ворога.
— На дыбе?
— На дыбах. В смысле на задних лапах.
— Леша, считай, что уже нас уволили. Как Россия может стоять на задних лапках?
— Как, как. Встала с колен и стоит. Сеня, это же все символы. Аист — символ новой жизни. Лошади — возврат к прошлой. «Вино, шампанское, лакеи, юнкера». А медведь символ…
— Медвежьей болезни. Нет, медведя вычеркиваем. давай лучше введем в сценарий рабочего и колхозницу. Царь встает между ними, обнимает и над его головой серп и молот. Как символы единения с народом.
— А что. Хорошо. Значит: аист, лошади, конногвардейцы, баба с серпом и мужик с молотом. Что-то нужно еще. Как завершающий аккорд. Чтобы у публики были на глазах слезы. Слезы умиления и радости одновременно. Нужен какой-то сильный жест.
— Царь лично рубит голову главному оппозиционеру.
— Хороший ход. Но нам его вряд ли пока одобрят. Может, царь что-то поет?
— «Москва златоглавая — перезвон колоколов»?
— Дурак, я серьезно. Ну там «С чего начинается Родина» или «Я по свету немало хаживал»
— Какая там Света, Леша. И так всякие сплетни про царя распускают. Нет, пусть лучше молчит. Нужен народ. Народ протягивающий руки к царю …
— А не то протянет ноги. Шучу, шучу. Народ — это хорошо. Так пишем: десяток студентов, представители творческой интеллигенции, колхозники, бомжи…
— Бомжи-то зачем?
— Надо, чтобы были представлены все слои общества. Не бойся, запаха не будет. Народ будут играть сотрудники ФСО.
— И аиста?
— И аиста тоже. И конногвардейцев и лошадей и ребенка. Давай пишем, пишем дальше. Иначе всем нам тут будет полный Урюпинск.
Если вам очень смешно, не нужно говорить, что вам очень смешно, нужно смеяться.
— А почему в компьютере рабочий стол (desktop) покрывают обоями (wallpaper), а не скатертью?
— Монитор стоит вертикально — скатерть сползает.
Диспут в ООН.
Американский представитель:
— А может ли страна с бюджетом меньше, чем у штата Калифорния, иметь право вето в Совете безопасности?
Российский представитель:
— А могут ли страны размером меньше Республики Коми вообще входить в СБ?
Для крота свет в конце тоннеля — это тупик.
За последним очередь не занимают.
-Давай поиграем в любовь!
-А разве такое возможно?
-Возможно, играют нынче млад и стар !
-Увы! Я не смогу! Я не играю в то, во что верую!
Самые злобные антисемиты получаются из самих евреев, но еврей-антисемит для евреев антисемит, а для антисемитов всё равно еврей.
не забудешь. не надейся!
стон восторженной пурги,
грохот поезда по рельсам,
мест болОтистых изгиб.
запах северного лета
и сиянье в небесах.
сто вопросов без ответа,
позабытый стыд и страх.
будет жизнь тебя бутузить,
бить по точкам болевым,
память брошенных иллюзий
не покинет головы.
не забудешь не пытайся,
ни в пылу, ни в кураже,
тех прикосновений пальцев,
что мурашками в душе.
узнаваний душ заблудших,
единения сердец,
дней прошедших, самых лучших,
не забудешь ты конец.
ощущенье чувства счастья,
коль цела у жизни нить,
если было настоящим,
не умрёт. … … и с этим жить …
Сидели обычный вечерок на дедовой кухне за рюмкой чая.
— Он, глянь, — дед кивнул в окно. «Ударница» ковыляет.
Фсю жизь впереду колхозного стада бежала!
А ноне едва бредёт-он.
— Ты о ком, дед?
— Чё не вишь? Вон Паратовна идёт по забору…
— Что за отчество такое?
— Ты, Сашка, хочь и очкарик, а всево всё однО в жизни не
знаишь… И калькулятор* твой тибе не подскажет)))
— Дед, харэ, да! Очки ума не добавляют, — они зрение правят
мальцА.
— Та лана!, — пребил дед. — Я так.
Вздрогнем?
Вздрогнули за перемирие.
— Давай, Сеня, про Паратовну дли.
— А чё длить-то? Абыкнавенна всё))
Она на ферме коров доила. Справная баба завсегда была.
Что на колхозе, что в дому, — всё кипит-шавелица! Ну да…
А тута, на год революции награды всякие раздавали…
Ну, а ей, — отрез на платье!
А чё? Коровы доюца, как угорелые, дак пущай баба в доме в
платьи походит !))
— В смысле «в доме»?
— Она ж мужняя уже была !
— И чё?
— Х.(хомут) в плечо! Каки гулянки у мужней бабы, окромя
выборов?!
— А чё? Прям никаких? — попытался я съехидить.
— Да не-е. Ну в доме-то празники бывают тож…, — дед расплылся
в беззубой улыбке.
— Ты давай не цвети! Почему «Паратовна»?
— Дак и потому!, — хохотался дед, «вынимая пряник»:
Ей же тада, када отрез давали, сказали, мол «в ответку» скажи
чё-нить.
Ну она и сказанУла: «Я работала порато, а буду ещё порАче!
Да здравствует выкыпы и маленькая бы! «(ВКП (б))), —
дед заржал во весь свой беззубый рот. (зубы в стаканчике на
полочке)
— Слушай, дед! Ты так ржёшь, как-будто сам был всю жизнь
«партейно-грамотным», мля!
— А чё ты за ей вступаесся? Ёй уж полвека «Паратовной» кличут!
Поди поменяй!..
— Да ладно, дед, чё пылить зря…
Вздрогнем мировую?
— Давай, студент…
Ему было 11 лет. У него была большая и бедная семья. На обучение не было денег, и он работал в местном сельсовете. Это были времена Сталина. Прибалтика. Он мыл полы, ребенок не умеющий ни читать ни писать. Огромный портрет Сталина стоял на полу у стены. Он нечаянно задел стекло когда мыл пол, и оно разбилось. Его приказали отвести в какую то комнату. Он не долго там сидел. Ему даже не дали проститься с родными. Он не знал тогда что это утро было последним утром в его жизни когда он видел своих родителей и сестер и братьев. Ему ни кто не передал ни каких вещей. Просто посадили в машину с другими мужчинами и отправили в ссылку на север Сибири. Это Красноярский край, небольшой поселок на берегу Ангары. Где было много ссыльных и они работали — летом на сплаве леса, зимой на его заготовке. Это был огромный экспорт леса в Сибири. Так он там и жил. Целых 25 лет ему нельзя было вернуться домой, он был закрыт. За эти годы многое в жизни случилось. Он влюбился в Русскую девушку, она любила его таким каков он был, помогала во всем. И обещала что как только будет возможно они неприменно вернутся на родину к нему домой. Прошли годы и вот они приехали туда где он вырос. На его родину. И все не так, тогда он был ребенком все казалось на много больше, все казалось другим. Чужая, словно чужая стала его родина. По родному адресу нет тех кто был когда-то ему семьей. Все попытки были тщенны. Никого они не смогли там найти. Пока длились поиски она родила ему сына, сына родила там на его родине. Через два года они вернулись назад. В тот самый уютный, ставший родным, маленький поселочек на берегу Ангары. А моего отца так и записали в паспорт Сташкунас Витаутас Петраса. От сюда и мое отчество. А дедули моего год назад не стало. Так он и не узнал кто он был и кто его родители, где его сестры и братья…
…Лиза легла спать с дикой изжогой, головной болью и твердым решением держаться подальше от этого придурка. Как он только в компанию попал? И кем, интересно, работает? В хозяйственном отделе? Отвечает за бойлер и скрепки?
Где-то неделю они не сталкивались. Лиза опять задержалась на работе — домой ехать не хотелось, в спортзал тоже. Все надоело. Она собиралась позвонить Диме, но сдержалась.
— О, привет! — услышала она из-за плеча. — Над чем работаешь?
Рома заглянул в экран компьютера, чего Лиза терпеть не могла. Ее просто трясти начинало от ярости, когда кто-то заглядывал в ее компьютер.
— До свидания, — ответила Лиза.
— У тебя удобная обувь? — спросил Рома и тут же залез под стол, разглядывая ее ботинки.
Раньше она никогда не позволяла себе прийти на работу в ботинках на грубой рифленой подошве — ведь мог позвонить Дима, и она хотела, чтобы он увидел ее на каблуках.
— Не надо разглядывать мою обувь, — рявкнула Лиза.
— Поехали погуляем. Там такой снег, — предложил Рома.
Он не читал намеков, не чувствовал ее раздражения. Он вообще прилип как банный лист. И Лиза поняла, что проще согласиться, чем объяснять Роме нормы поведения.
Машина была другая — старенькая «Хонда».
— Опять поносить дали? — хмыкнула Лиза.
— Ага, надо отогнать в гараж, — спокойно ответил Рома.
Лиза решила, что ее новый кавалер и вправду идиот — ему в лицо хамят, а он как тефлоновый. Ездит на чужих машинах, живет в чужих квартирах, на чужих дачах чувствует себя как дома. Сколько ему лет? Тридцать? Тридцать два? Только инфантильного прихлебателя ей не хватало для полного счастья. Впрочем… Не детей же ей с ним крестить.
Лиза ездила с Ромой в парк, потом на каток, потом в кино. Между этими поездками были чужие квартиры и дачи…
Из любви к сексу, часто занимаются сексом без любви.
…Они зашли в дом, и Рома показал ей, где туалет, где кухня. Поставил чайник, включил отопление.
— Слушай, есть хочется, я пока тут разберусь с трубами, а ты почисти картошку, — попросил он. Нет, не попросил, а велел и тут же скрылся в подсобных помещениях на цокольном этаже. Лиза тоже зверски хотела есть, но жареную картошку она в последний раз ела лет десять назад.
Она решила, что почистит картошку, и пусть он ею подавится. Нож был тупой, картошка внутри гнилая. Лиза отхряпывала целыми кусищами.
— Что ты сделала с картошкой? — хмыкнул Рома. Он успел погромыхать внизу, где стояли котлы, полить цветы, что-то починить в ванной и почистить снег на участке.
— Значит, так, немедленно вези меня домой, — объявила Лиза. Было холодно — дом еще не нагрелся. Кофе она не нашла. К тому же окончательно протрезвела. — Ты что, совсем идиот?
Рома никак не отреагировал на ее настроение, быстро дочистил картошку сам, пожарил с луком, залил яйцом, разложил по тарелкам. Перемолол зерна в кофемолке и сварил кофе.
Оказалось вкусно до одури. Лиза ела картошку и пила кофе.
— Это твоя дача? — спросила она. — Или твоих родственников?
— Нет, просто присматриваю, — ответил Рома.
— А свое у тебя что-нибудь есть? — съязвила Лиза. — Трусы, носки, джинсы тебе тоже дали поносить?
Рома опять не ответил, пропустив колкость мимо ушей. Он перемыл посуду, протер каждую тарелку полотенцем и аккуратно расставил в сушке. Лиза курила и смотрела, как он протирает раковину, складывает аккуратно плед, который она стащила с дивана. После этого отвез ее домой. Доехали быстро…