В моей жизни задержись на мгновение,
Будь рядом, когда не хочу и прошу.
Твоя улыбка ярче радуги в дни осенние,
Я в омуте глаз твоих злато-карих тону.
Ты облако белое, легкое среди туч громыхающих,
Никто не способен печалью тебя заразить.
Ну, а в душе твоей пожар полыхающий,
Сердце мое иногда очень просто разбить.
Будь мир просто остров необитаемый,
Или пусть население — клоны твои.
Я из них найду тебя настоящего,
И спасу возрождение нашей теплой весны.
Жизнь с нелюбимыми похожа на тупик
И лабиринт без выхода и входа,
В котором шепот переходит в крик,
И давят грудь невидимые своды.
В них, в нелюбимых, как бы все не так:
И смех, и взгляд, и сказанное слово,
И хочется поднять вверх белый флаг,
И разровнять все то, что стало комом.
Брак с нелюбимыми такая же тюрьма
С назначенным тебе по жизни сроком.
Ты сходишь потихонечку с ума,
И думаешь о смерти ненароком.
Ты пьешь на кухне с ними сладкий чай,
В котором горечь слез смешалась с болью,
И мысли молоточками стучат,
И под лопаткой, как иголкой, колет.
У нелюбимых жалкая судьба.
Но те, кто их не любит, той же масти,
И между ними общая беда:
Лишение и недостаток счастья.
Жизнь слишком коротка — ее губить,
Ломать — не строить, но сердца не камни.
Найдите в себе силы уходить
От тех, кого не любите ни капли!
В моей жизни задержись на мгновение,
Будь рядом, когда не хочу и прошу.
Твоя улыбка ярче радуги в дни осенние,
Я в омуте глаз твоих злато-карих тону.
Ты облако белое, легкое среди туч громыхающих,
Никто не способен печалью тебя заразить.
Ну, а в душе твоей пожар полыхающий,
Сердце мое иногда очень просто разбить.
Будь мир просто остров необитаемый,
Или пусть население — клоны твои.
Я из них найду тебя настоящего,
И спасу возрождение нашей теплой весны.
На фраке у меня пятно,
но не от коньяка Метакса.
За восклицания мои, его
поставила мне Кляк_са.
Я получил большой «запрет»,
от милой и прекрасной Кляк_сы…
Наверно, всё-таки, налью
грамм двести, я, себе Метаксы …
29 мая 2018 год…
САНЯ
Небо, тучи,
Ветер как-будто кого-то искал.
Станет лучше,
Если рванёшь, потянувши штурвал.
Две вертушки
С ходу винтами порвать тишину.
Там опушка.
«Первый, ответь, я — второй, подхожу».
Кто-то снизу,
Надо ребят поскорее забрать.
«Саня!», «Вижу!»,
«Чуть приглуши — так удобней взлетать».
Дождь по днищу,
Это колотится дождик из пуль.
Ветер свищет,
Видимость что-то сегодня под нуль.
Пусть земля будет небом для них,
Для ребят, что под солнцем летают.
Ведь у них смерть одна на троих,
Жизни просто на всех не хватает.
Саня, первый.
«Да, я страхую и здесь покружу».
К чёрту нервы.
«Слышу, второй.
На тебя выхожу».
Вспыхнул свечкой,
Чёрным обугленным факелом вниз.
Прямо в речку,
Огненный след в сером небе повис.
Три посадки,
Вытащил всех и вернулся назад.
Как лампадка
В мокром ущелье обломки горят.
«Саня, слышишь?
Саня, прости, что я всё ещё жив.
Ветер, тише!
Там, на камнях друг мой лучший лежит».
Пусть земля будет небом для них,
Для ребят, что под солнцем летают.
Ведь у них смерть одна на троих,
Жизни просто на всех не хватает.
На войне, в борьбе или схватке за жизнь, — любая сердечная боль и прочие печальки обретают истинную цену, — становятся солдатской шуткой и смехом.
— Сеня, ты какой-то маленький, одеваться не умеешь!
— Я не маленький. Я — лялечный!
На турнир в Краснодар в 1998 году я поехал вместе с другом Ара Минасяном. Остановился у родственников, а Ара — в гостинице, в одном номере с российским гроссмейстером N. Отношения у них как-то не заладились.
И вот через несколько дней мы из-за каких-то паспортно-регистрационных проблем угодили в милицию. Нас продержали до позднего вечера, потом оштрафовали и отпустили. Я решил проводить друга. Уже на подходе к гостинице Ара говорит:
— Давай поднимемся и скажем N., что нас в милиции избили.
— Зачем?
— Увидишь, как он обрадуется. Наблюдай за его лицом.
Заходим в номер, и скучающий в кресле N. вяло спрашивает:
— Хорошо погуляли?
— Погуляли? Да уж, в милиции погуляешь! — начал спектакль Ара.
— Как в милиции? — оживился N. и подался в кресле вперёд.
— Так. Забрали в отделение, избили, как собак.
N. поднялся с кресла. Глаза его блестели, а уголки губ медленно тянулись вверх.
— Избили?
— Ещё как! — воскликнул вошедший в роль Ара. — Ногами били! Прямо в живот били, звери!
— Ногами в живот? — переспросил N. и подошёл ближе. — Это правда, Ашот?
— Правда, — не моргнув глазом ответил я. — Всё тело болит.
N. усилием воли пытался вернуть уголки рта на место. Немного помолчав, он спросил:
— А по голове били?
— По голове даже больше били, — ответил я.
— Надо же, — всхлипнул от счастья N. и расплылся в улыбке, — кто бы мог подумать!
Мы с Ара, не в силах больше сдерживаться, с хохотом повалились на пол. Розыгрыш удался.
Вот и выросло поколение людей, не живших при социализме.
Бессонница, бессонница весенняя,
Чуть потемнеет, хочется летать.
От чувств, возможно, это обострение
Взлететь и в облаках стихи писать.
Бессонница, бессонница прекрасная.
Что делать? Пусть холодная постель.
В душе вдруг оживает рифма страстная,
Как будто среди лета и метель.
Бессонница, бессонница по городу,
По улицам, по крышам, по дворам,
Как будто мелким бесом дядьке в бороду,
Как будто пес ищейка по следам.
Бессонница, бессонница по прежнему
С годами не слабеет, ни на чуть.
Мы взрослые и все равно мы нежные,
А нежность не дает опять уснуть.
Бессонница, бессонница спасение,
Способное все в мире разгадать.
Бессонница, бессонница весенняя,
Чуть потемнеет хочется летать.
Совесть меня уже не грызет; все, что во мне осталось ей уже не по зубам.
Острый язык, без должного ума, как нож в руках младенца.
Если вы говорите людям то, что думаете о них- это выдаёт в вас не столько любовь к истине, сколько склонность к суициду.
Правда не обязана оправдываться.
Среди широкого поля
Дуб одиноко стоит.
Раскинув крону привольно,
Листвою тихо шумит.
Кругом равнина пустая,
Вдали виднеется лес.
А город всё подползает
Громадой каменных стен.
Сложились годы в столетья,
Дуб вырос и постарел.
Какие знал лихолетья,
И как один уцелел?
Кора в глубоких морщинах,
И ветви сохнут на нём…
Почтенье твоим сединам
И низкий тебе поклон!
Быть может, тебя мой предок
В былые века навещал,
В тени раскидистых веток
В полдневный зной отдыхал.
Ты рос не в голом поле —
Дубрава шумела вокруг,
Резвились звери вольно,
И счастлив ты был, мой друг!
Журчал ручей полноводный,
Питая живой водой
Там, где теперь бесплодная
Пустошь с сухою травой.
Лишь дуб там стоит державный
На страже земли родной,
Могучий, гордый и статный —
Недремлющий часовой.
Дуб, милый друг, не печалься,
Я снова к тебе приду
И под твоими ветвями
Приютный покой найду.
Прижмусь я к тебе, дуб славный,
Ты сказку мне прошепчи,
Поведай свои мне тайны
И стойкости научи.
Мечтать с тобою я буду —
Наступит Сварожий День!
И вновь зашумит повсюду
Лесов священная сень!