30 наблюдений коренного москвича о Москве
1) Даже в 5.25 утра (время открытия метро) перед входом уже стоит толпа народу.
2) То, что называют «столичным снобизмом», коренным москвичам практически не присуще.
3) При приёме на работу большее удивление вызывает именно то, что ты родился и вырос в Москве, а не в каком-нибудь другом городе нашей необъятной Родины.
4) Родственная «мафия» людей из провинции гораздо обширнее и сильнее московской.
5) В большинстве своём, москвичи знают свой город хуже приезжих.
6) Спрашивать, где находится какая-нибудь улица, лучше у человека с планшетом или в телефоном в руке. Нагуглит.
7) Москвичи очень не любят пачкать свой город.
8) Лучше не пытаться узнать у москвича, кровь каких родов течёт в его жилах. Он их может перечислить.
9) Москвич искренне считает, что Москва небольшая, потому как везде одни знакомые.
10) Фразы: «Да тут всего час пути!» и «Ерунда, три станции пройти пешком!» — абсолютно нормальны.
11) Метро действительно очень красиво!
12) Как ни странно, но пробок может не быть не только по выходным и глубокой ночью.
13) В общественном транспорте читают не только Донцову, но и Байрона, слушают не только АК-47, но и Шуберта. И да, здесь уступают место.
14) Ходить одному по тёмным подворотням не страшно. Если всё-таки станет страшно, то попросите группу молодых людей проводить. Они действительно именно проводят. Но газовый баллончик или электрошокер с собой всё-таки стоит носить. На всякий случай.
15) Несмотря на изрядную циничность москвичей, мы весьма хлебосольны. Но откровенных нахлебников не перевариваем.
16) Москвич, оказавшийся без жилья, в беде не останется — помогут. Но жить полгода на халяву никто не даст.
17) Копить полгода на концерт — это нормально. Как и за полгода до события искать того, с кем можно туда пойти.
18) Москвичи знают, что в кино лучше ходить на первый сеанс. Так дешевле и народу меньше.
19) Москвичи искренне считают, что у них всё дороже, даже если точно знают, что это не всегда так. Поэтому всегда ищут пути, как можно сэкономить.
20) В Москве не принято забывать своих ближайших родственников. Хотя бы из соображений квартирного вопроса, который-таки давно испортил жителей мегаполиса.
21) Работать не по профессии — это нормально. И это далеко не всегда филолог, работающий в Макдональдсе. Иногда он — технический директор в крупной фирме. К тому же, имеющий в загашнике что-то специфичное, вроде диплома флориста или востоковеда.
22) Машина и айфон — не показатели статуса. Точнее, совсем не показатель — кредиты никто не отменял.
23) Если на Красной Площади вы видите грустное или скучающее лицо, к тому же целеустремлённо куда-то идущее, знайте — это москвич. Ему просто так проще пройти.
24) У москвичей не «нет ничего святого». Просто нет единой, общей святыни.
25) Москвичи знают, за что Москву можно недолюбливать, но искренне не понимают, как можно её не любить.
26) Слабого духом Москва ломает, а сильного — возвышает.
27) «Срезать» пол-Москвы через дворы — это нормально.
28) Нет ни одного района в городе, где не было бы чего-нибудь примечательного и уникального.
29) В Москве нет иного выхода, кроме как научиться планировать свой день.
30) И да, мы были за пределами МКАДа!
Она пронзала до слёз, до дрожи, по каждой клетке пройдя насквозь,
но не навылет — под самой кожей был настоящий зудящий гвоздь!
И тело рвало на многоточья, на капли, брызги, на «от» и «до»…
Труднее было, конечно, ночью бороться с нею и со стыдом…
Во все оттенки земных пульсаций к земле давило, вплавляя в тлен!
А ей хотелось не просыпаться, заснуть — точнее — чтоб этот плен
разгладил кожу её и тело, губами нежно вбирая ток —
такой опасной шальной метелью, увы, бесстыдной, как mauvais ton*,
когда нет смысла её стесняться, но раствориться всей плотью — всей,
когда ударом под 220 тебя расплющит, снесёт совсем
одним порывом то половодье, когда накроет и ум, и стыд,
срывая шлюзы! Без перевода разносит в щепки твои мосты
к игривым будням, к сопливым сказкам, к ханжам и такту, к морали, к…
Ведь ты не можешь без этой ласки!
Раздуть бы стылые угольки… на том, истёртом сукне зелёном,
на гальке острой на берегу, в овраге, в омуте ли, под клёном
тебя растрачу, не сберегу! Чтоб сонмы бабочек разноцветных
освободились из живота! Порхайте рядом! Дарите лето!
Мне тоже хочется полетать! Сорваться в небо с катушек — «Здрасьте!
Долой препоны — хочу кружить в твоих объятьях — с безумной Страстью!
Ведь только так я сумею жить!»
Ты сомневалась — мол, я — забила… Ага, по шляпки стальных гвоздей!
Но, оказалось — не тут-то было — ты в каждой клетке во мне — везде!
Немногословна? Тиха? Безлика? Нет, безрассудна — лавина, всё ж!
Предупреждая, сорвёшься криком! В безумных стонах меня снесёшь!
И так накроешь, что будет мало!
Я каждый «крестик» на той доске сотру, чтоб снова начать сначала…
А Страсть — лавиной на волоске!
С утра душа трясётся — руки нет. С улыбкой встретил я рассвет.
Вчера был шумный (карнавал)…Но видимо не сильно перебрал.
Я хочу осознавать что ты моя, чувствовать это всем существом, знать это, быть в этом уверенным. Проникая в тебя без компромиссов в минуты абсолютного безумства, единственное о чем я помню, что ты принадлежишь мне, вся, до последнего вздоха, каждой своей клеткой. Мне это важно. Я хочу видеть это в твоих глазах, когда они полыхают от страсти и когда полны покорности… В те минуты, когда мы не рядом, помнить о том, что ты моя и ты со мной. Быть в твоей голове, как единственное пристанище твоего разума и в сердце, как последняя надежда… Я хочу тебя чувствовать, сливаться в одно и быть одним целым. Слышать когда ты молчишь и угадывать твои шаги… Я хочу быть в тебе уверен, как в последней пуле в обойме, расчитанной на себя. И я единственный с кем ты принадлежишь себе, но не в себе, когда со мной… Контролировать твоё дыхание и верить, что оно останется горячим. Ты свободна, но ты моя… Я не хочу тебя ограничивать, но хочу знать, что ты не ищешь другой свободы… И я хочу это слышать в те моменты, когда твой стон перерерастает в крик, когда касанья переходят в боль и оставляют раны, когда твой голос меняется и ты охрипшим стоном произносишь моё имя разрываю тишину. Я хочу тебя всю, от кончиков твоих волос падаюших на плечи, до кончиков пальцев, рисующих узоры на моей спине. Ты вся моя, или никак… Это единственное, о чем я прошу и последнее, чего желаю. Будь моей и если ты со мной, то вся, без компромиссов, без лицемерных признаний и лживых уступков, без граней и границ. Забудь обо всем и останься рядом, или уходи. Я не жду ответа, я хочу его увидеть… почувствовать… Понять.
Питаясь любовью, долго сыт ею не будешь; питаясь добром добрее не станешь… Вывод из вышесказанного: следите, что едите!
Сердцееды не едят сердец, они любовью питаются.
Ужинала в ресторане при отеле. Попросила записать счёт на мой номер. Официант сказал, что уже знает этот мой номер и такого больше не допустит.
ПУШКИНИСТИКА
В «Капитанской дочке», в самом начале, замечательна та стремительность, с которой Пушкин вводит в текст персонажей; ну, первым, понятно, открывает глаза рассказчик, Петруша Гринев, и тут же, сразу, в десяти строках, выстраивает иерархическую модель своего детства: отец, матушка, Савельич, француз.
А дальше, уже в целых двадцати строках, он рассказывает историю француза, мосье Бопре, от момента его появления в доме батюшки до того момента, как его прогнали со двора. Чем занимался француз в качестве гувернера? Пьянствовал и шлялся по бабам.
«Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности. Главною его слабостию была страсть к прекрасному полу; не редко за свои нежности получал он толчки, от которых охал по целым суткам. К тому же не был он (по его выражению) и врагом бутылки,
Выгнали же его после того, как рябая Палашка и кривая Акулька «как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь в преступной слабости и с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность». Батюшка прибежал выгонять учителя, но мосье спал: «несчастный француз был мертво пьян».
Дальше, как мы помним (а если не помним, то никто не мешает и прочитать), Петруша отправляется служить, по дороге поддается дурному влиянию, напивается, проигрывает сто рублей, и Савельич сокрушается: в кого же ты такой пошел, вроде бы ни батюшка, ни дедушка пьяницами не были. «А кто всему виноват? проклятый мусье. То и дело, бывало к Антипьевне забежит: „Мадам, же ву при, водкю“. Вот тебе и же ву при! Нечего сказать: добру наставил, собачий сын».
Так вот, я про эту «водкю». Это — по моему глубокому убеждению, пушкинский межлингвистический каламбур.
Если читать текст вслух (а это надлежит делать всегда, пусть и «внутренним голосом», когда читаешь художественный текст) и при этом немного знать французский, то очевидно, что «водкю» (с ударением на последнем слоге) звучит как vot’cu,
Выражаясь высоким штилем, — если кого-то коробит от слова «жопа», — француз дружил с Вакхом и Венерой, и Александр наш Сергеич одним движением своего блистательного пера объединил и Вакха, и Венеру в одном волшебном, двуязычном слове: так посмотришь — Вакх, а так посмотришь — Венера.
Однажды летом выпал белый снег.
Мы были в удивлении и в шоке!
Смотрели в небеса, гадали: «Что там?».
Шептались: «Может, это всё во сне?».
Снег тоже удивлялся — почему
ему никто не рад, как в зимний месяц?
Снежки не лепят и не куролесят!
Он вспоминал былую кутерьму.
Когда он выпадал под Новый год,
то радовались взрослые и дети
и восхищались белым чудом этим!..
Так почему ж сейчас наоборот?
Ругаются… Замёрзли… Вот те на!
— Ну, что за лето?.. Странная погода…
Мол, на людей обиделась природа…
За все грехи воздастся нам сполна…
С обидой снег растаял и исчез —
решил дождаться зимнего сезона.
«Всему свой час!» — вздохнули мы резонно.
И кто-то улыбнулся нам с небес.
Если женщина начала любить с умом — значит безуминка в её голове повредилась.
О женщине, которой пятьдесят,
Не очень-то распишутся поэты,
Но если у неё глаза блестят,
В душе её ещё бушует лето!
Для женщины, которой пятьдесят,
Мужчины редко пишут мадригалы,
Но те, кто любит, прямо говорят:
Желаннее она с годами стала.
У женщины, которой пятьдесят,
Уже своих детей имеют дети,
Но пусть играет красками закат —
Её объятья слаще на рассвете.
Про женщину, которой пятьдесят,
Почти совсем не шепчутся старухи:
Усмешка и колючий дерзкий взгляд —
Затихнут вмиг и домыслы, и слухи.
За женщину, которой пятьдесят,
Бояться и тревожиться не стоит:
Она смелей, чем тридцать лет назад,
Сейчас возьмёт препятствие любое.
Ах, женщина, которой пятьдесят!
Откуда я о ней так много знаю?
Да просто я рассвета на закат
С ней вместе ни за что не променяю!
Вы ведь знали, конечно же, знали,
Как казаться спокойной и гордой,
Как улыбку нести, словно знамя,
Когда комом — отчаянье в горле.
Как сжимать задрожавшие руки,
Не кричать ему в спину глазами.
Я учусь Вашей трудной науке —
Как прощанье не портить слезами.
Елена Алексеевна Миронова,
Как можно описать твою улыбку?
Как ты откидываешь чёлку набок,
о фартук быстро вытираешь руки,
спеша готовить ужин двум балбесам.
Они съедят его с огромным аппетитом, —
лишь это будет для тебя наградой.
Сказать, что «очень вкусно «, — позабудут…
А ты глядишь на них, — и сердце тихо тает.
Бессильны были б кисти Рафаэля,
Шекспир не смог бы выразить словами:
Ты невозможно хороша и так красива !
НО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, когда же это скажут ?!!
Всю нашу силу знает только безысходность.
Мы боимся, что красоту убьет время, но привычка убивает ее гораздо быстрее…