…Гостей тогда собралось много. Рома разливал в огромные бокалы какое то неимоверно дорогое вино. Лиза с помощью еще одного мужчины крутилась у плиты. И это тоже было шиком, непривычным, роскошным, удивительным. Не так, как у всех, когда к приходу гостей замученная хозяйка просит женщин дорезать огурцы, разложить хлеб, а тарелки с салатами и закуской уже стоят, заветренные, на столе. Нет, Лиза с Ромой собрали гостей и, пока те пили вино, готовили ужин. Тот самый мужчина, например (имени Полина, конечно, не помнила), считался большим специалистом по плову. Для плова были закуплены редкие приправы, специальный рис, и хозяйке дома доверили порезать морковку. Плов и вправду оказался вкусным, но Полина не отказалась бы и от салата — к тому времени как блюдо было готово, она совсем опьянела. Лиза говорила, что в следующий раз надо пригласить некоего Эдуарда, который божественно готовит говядину. Только нужно непременно ехать на рынок и найти нужное мясо.
А еще Полина запомнила холодильник — в половину кухонной стены, с двойными дверцами и бесконечными внутренностями. Холодильник умел производить лед и саморазмораживаться.
Но больше чем холодильник Полину поразил Рома — он очень изменился за эти годы. Стал чуть более допустимого полноват, в нем появилась неспешность начальника, уверенность хозяина жизни. Лиза на его фоне стала мягче, женственнее и незаметнее — смеялась шуткам мужа, не перебивала его и смиренно держалась на заднем плане. Хотя, возможно, Полине это только показалось. Но если раньше Рома следовал за Лизой, она была ведущей в их отношениях, и это она позволяла Роме находиться рядом, то сейчас он стал главным, а она — на шаг позади. Полина прекрасно помнила, что в те годы они с подругой почти не общались. Созванивались, и разговор шел только об Ольге Борисовне. Быстрый, сдержанный. Но Лиза отстранилась — у нее появились новые знакомые, точнее, уже их с Ромой знакомые, приятели, друзья. У них началась новая жизнь, а Полина была тонкой ниточкой, которая связывала с прошлым, от которого не избавиться, пока жива Ольга Борисовна.
Лиза содержала мать. Каждый месяц выдавала Марии Васильевне деньги на хозяйство. В этом смысле она была хорошей дочерью. К матери не приезжала — в этом смысле она была плохой дочерью. Лиза с появлением денег стала щедрой — делала на Новый год подарки Полине, ее детям и Марии Васильевне. Немыслимой красоты платья, модные палантины, кашемировые свитера, косметику и духи. Рома же стал скуповат. Лиза это заметила раньше, чем он осознал, и о покупках старалась помалкивать. Слава богу, отчета Рома не требовал, хотя Лиза считала, что скоро и этот период наступит…
…Прошло несколько лет. Полина чаще видела Ольгу Борисовну, чем Лизу. Мария Васильевна стала для Лизиной матери сиделкой, секретарем, подругой. Болезнь прогрессировала. Кроме своей «Машеньки», Ольга Борисовна никого не узнавала и никого не желала видеть. Машенька заменяла ей телевизор, радио, книги и все остальное. Ольга Борисовна ложилась спать в шесть вечера, чтобы проснуться в пять утра и ждать Машеньку.
Лиза с Ромой работали. Лиза, согласно договору, продала свою квартиру, и они купили новую. Рома как-то вдруг резко и высоко взлетел — прямо вертикальный взлет, шутили на работе. Появились деньги, новые желания и возможности. Детей не было, но ни Рома, ни Лиза вроде и не хотели. Они стали успешной, обеспеченной молодой парой, у которой все еще впереди и все по плану. Можно галочки ставить напротив выполненных дел. Сначала — покупка большой квартиры с огромными подоконниками и панорамными окнами во всю стену в новостройке, в хорошем районе, который в ближайшее время обещал стать престижным. Парк, зелень. Свободная планировка. Лиза влюбилась в эти здоровенные окна и подоконники. Она хотела жить только здесь, и нигде больше. И с продажей Лизиной квартиры вопрос покупки был решен быстро.
Полина прекрасно помнила новоселье, на которое ее пригласила Лиза.
Наверное, впервые Полина позавидовала подруге. Не порадовалась за нее, а позавидовала черной завистью. Квартира показалась Полине не просто большой, а огромной — почти сто квадратных метров. В те времена, когда о дизайне еще никто и не слышал, в их квартире уже был дизайн. Полина не помнила ни планировку, ни цвет обоев, но на всю жизнь запомнила кованую мебель. Ковка была изящной, модной, невыносимо красивой, дорогой. В коридоре стоял кованый столик, зеркало тоже было упаковано в кованую раму. Вешалка для одежды тоже была кованой. Этого вполне хватало, чтобы поразить воображение — Полина мечтала о ковке много лет и даже купила себе кованый стул, который оказался громоздким, неудобным, бестолковым и был увезен на дачу. Лизина мебель, крошечный диванчик в прихожей на изогнутых ножках, небрежно брошенная ковровая дорожка, разномастные светильники, — все было необычным и ярким. Лиза подтвердила — дизайн придумывал профессиональный архитектор.
Она очень уверенно чувствовала себя в роскошных интерьерах и небрежно ставила на итальянскую плиту медную кастрюлю. Нет, тогда многие стали хорошо зарабатывать, делали ремонты, покупали бытовую технику, но все-таки Лизина квартира была по настоящему шикарной, изысканной, необычной. Лиза рассказывала, как заказывала обои в спальню в Италии и очень долго ждала их. Каждый рулон пришел в отдельной коробочке. Квартира стала главным Лизиным проектом, ее сердцем, ее отражением…
— Ром, а помнишь Люську? Ну, Люську! — не унималась Валентина Даниловна. — С которой ты на выпускном в кустах зажимался, такая с челкой, как у пони! Замуж вышла! За Сашку! Представляешь? Не дождалась тебя, так страдала… Так уже с пузом ходит! А Наташка? Ну, с которой ты в десятом классе любовь крутил. Уже двоих родила, так то. А к Надьке не сходишь? Сходил бы. Она ж все глаза выплакала, когда ты уехал. Все к тебе рвалась. Замуж, конечно, выскочила. Но муж у нее так себе — бросит она его, если ты позовешь.
— Мам, перестань, — в который раз просил Рома.
— А чё такого то? Чё я такого говорю? Пусть твоя жена знает. Если умная, поймет. Если дура, так сам дурак, что на дуре женился.
Лиза собрала сумку. Рома молча обнял мать. Валентина Даниловна что-то кричала в сердцах, проклиная и обещая, что на порог не пустит такого сына, который от матери ради жены отказался. Но как-то очень показушно кричала — было понятно, что пустит, только без жены.
— Я по другому твою маму себе представляла, — сказала Лиза в автобусе.
Лиза не понимала главного — зачем Валентине Даниловне понадобилась эта актерская бравада. Зачем свекровь изображала из себя разухабистую простоватую и хамоватую бабенку. Ведь не такая уж и простоватая, как хотела показаться, — к Лизе присматривалась, оценивала, щипала взглядом. Лиза же не понимала, почему нельзя спокойно поговорить, познакомиться без шуток прибауток. Дешевая клоунада. И ведь видела, что у свекрови есть турка и кофе молотый, есть и одеяла теплые. Что она показать хотела? Или думала, что Лиза примет за чистую монету ее якобы пьяный плач Ярославны? Она прекрасно видела, что Валентина Даниловна выпила только одну рюмку, а потом воду в стопку наливала. Зачем было изображать из себя пьяную? Чтобы Лизу позлить?
— Не обижайся на нее, она на самом деле хорошая, — вступился за мать Рома.
Лиза хотела ответить, что свекровь на самом деле — актриса. И не такая уж хорошая.
Эту поездку они больше не вспоминали…
…Они собирались погостить неделю, но Лиза, переночевав еще одну ночь на раскладушке под тонким одеялом, рано утром собрала сумку. За прошлый вечер она все про себя узнала — что худая, больная, заносчивая, готовить не умеет, никто на ее кости не позарился, так она Роме в ноги должна кланяться — такой мужик в ее сторону посмотрел. Конечно, его потянуло на столичную штучку, таких баб он никогда не видел, а потом сыночка вернется и здесь женится. Тут то все девки нормальные, видные. Всем же известно, что жену надо из своей деревни брать. Чтобы характерами совпадали. И еще надо посмотреть — сможет ли родить. Корову по рогам смотрят, а девку — по родам. Эта же кого выносит? Да и не будет она рожать. Такие штучки дрючки не рожают, для себя живут. Так и хорошо, Рома ее скорее бросит. Ему же семья нормальная нужна, чтобы жена и выносить могла, и родить нормально, и кастрюлями громыхала, и чтобы подавала, уносила. А с этой одни проблемы — да если и забеременеет, сама точно не родит, резать будут. А всем известно, что дети, которых через разрез достают, неполноценные. Да и эта, не пойми что у нее на уме. Глаза злые. Это она по первости сдерживается, а дальше лицо свое покажет. Все нутро наружу полезет. Ну ничего. Дай бог, Рома у нее еще полквартиры отсудит. А что? Кто скажет, что не будет прав? То есть он ее обхаживает, в постель с ней ложится, а потом — пошел вон? Э, милочка, за все надо платить. А уж за такого мужика под боком тем более. И полквартиры — это еще, считай, даром. Да пусть парень перебесится, там видно будет, разберется. Только бы детей пока не заводили. Тогда развернулся и вышел, никаких обязательств. Если дети, тогда алименты надо платить. Зарплата у него хорошая, а так отдавай, будь здоров и не кашляй. А от кого она ребенка нагуляет, это тоже еще вопрос. На лбу написано, что до Ромы у нее много мужиков было. Так что, остановится? Конечно, нет. Поставила печать в паспорт для репутации, для порядку, чтобы пальцем не тыкали, и по новой пойдет. А что, Рома будет с рогами ходить? Нет, он не такой. Разведется, конечно. И хорошо — считай, прописка московская, полквартирки отсудит, у такой — сам бог велел отсудить, и дальше заживет. Хорошо заживет. Домой вернется, жену найдет и пусть опять в свою Москву уезжает, деньги зарабатывает. А уж она с невесткой тут управится. Крепче брак будет — если долго не видишь мужа, а тот с деньгами приезжает, так такая любовь будет, что туши свет. На что она, Валентина Даниловна? Она объяснит невестке, как себя вести нужно. Этой то без толку объяснять — не поймет. А своя послушается, свекровь матерью называть станет. Да и дети здесь, под приглядом, — на здоровом питании…
Раньше у магов правило было —
достойным и мудрым её открывали,
чтоб нежно касались того, что закрыто,
во благо возможности все применяли.
Сейчас всё доступно бессовестным людям,
свой нос обнаглевший повсюду засунут —
в фальшивую святость одеты, обуты,
но громко вопят, когда их одёрнут.
Ты правды боишься? Держи за зубами,
что видеть способна, подслушивать тянет,
ведь кто-то за это платит слезами,
и чья-то душа от пыток страдает.
… Валентина Даниловна тщательно наряжалась. Лиза сидела, уставившись в книжку. Рома ушел договариваться про обед.
Кафе, как он сообщил, вернувшись, было закрыто на спецобслуживание — там гуляли свадьбу. Но Степанна выделила им столик.
Лиза не помнила ни свадьбу, ни того, что ела. Она запомнила официантку в гипюровой кофточке, которую звали Клара. Молодая, до тридцати, толстая, в плотных шерстяных колготках в ромбик и в трикотажном обтягивающем платье. Платье было коротко, и Клара его все время одергивала. Она должна была быть Анжелой, Снежаной, на худой конец, Светкой или Людкой, но никак не Кларой. Повариха Степанна в фартуке из коричневой клеенки, похожей на ту, которую в советские годы клали в детские кроватки и на больничные койки, руководила Кларой.
— Кларка, ставь тарелки на пустые, где гостей нет! И перекладывай, перекладывай! Хлеб на мясную тарелку ложь! Закрутку к водке поставь. Шевелись! Кто же тебя так назвал? Мать или отец? Немец, что ли, отец то был? Немчура? Имя то какое, ненашенское. Тьфу, пока выговоришь, язык сломаешь. Водку еще выноси, а вино убирай — вишь, никто не пьет.
Клара шевелилась. Ей было глубоко наплевать на то, что гости рассаживаются, произносят тосты, разговаривают.
Лиза с Ромой и Валентиной Даниловной сидели за отдельным столом, а Кларе отчаянно не хватало места.
— Если что, спрайт у вас под столом, — объявила она, засунув бутылку Лизе под ноги.
Клара выставляла на их стол бутерброды, которые не пользовались спросом, лишние бокалы и перекладывала тоже на их столе — помидоры с огурцами ссыпала в одну тарелку, маринованные в другую и возвращала гостям. При своих габаритах она ловко лавировала между стульями, сдвигала бутылки, втыкала ложки в салаты, нависая над головами гостей. Заминку вызвали разве что увядшие и засохшие листы салата, выложенные для украшения нарезок из салями и ветчины. Нарезку съели, а салатные листья оставили. Клара вывалила их поверх тарелки с винегретом.
Валентина Даниловна прослезилась — ей было завидно.
— Да, мне завидно, — объявила она Роме и Лизе. — Люди сидят, гуляют, а мы сбоку припека. По людски должно быть, по людски.
Выпив водки — Валентина Даниловна пила исключительно водку, — она пошла знакомиться, поздравляться, спела частушку и пересела за главный стол на правах гостьи. Сцепилась языками с женщинами, опять прослезилась, кинулась целоваться к невесте, выпила с тещей, спела еще одну частушку, матерную, потом еще одну. Изрядно пьяные гости начали за деньги заказывать песни. Валентина Даниловна спела про «любовь, похожую на сон» и «важней всего погода в доме». Потом выпила еще — с тещей, тестем, со свекровью, свекром, Степанной. И все, ее понесло. Валентина Даниловна стала рассказывать о себе, о Ромке и Лизе…
— …Эдакие бабёнки вредных лет…
— Вы хотели сказать, средних лет?
— Вредных лет — это значит, между 30 и 40…
Ценят тогда, когда ты умираешь.
Стихи, письма и даже закорючки.
Ценят тогда, когда ты умираешь.
Над гробом когда трясутся ручки.
Ценят, но не живым когда смеешься.
Ценят, но не всегда, не забывай.
Ценят тогда, когда ты умираешь.
Ценят не ад, а ценят только рай.
Приятно обещать — для стимула.
Ты своим характером не размахивай.
Я морю громко прокричу:
«Тоску забыть свою хочу!»
О, как же ноша тяжела,
Как долго я её несла!
Она мне не даёт вздохнуть
И давит, давит мне на грудь!
Съедает душу, сердце рвёт,
К погибели меня ведёт!
Волна встречается с волной,
Шумит, кипит морской прибой!
Он мне отчаянно кричит:
«Нет, нет, душа твоя не спит!
Настанет день и за мечтой
Ты побежишь!- кричит прибой,
— Придёт твой принц, а может Грей
Согреет теплотой своей!»
Волна встречается с волной,
Кружатся чайки над водой!
В надежде вдаль смотрю и я,
Ах, где ты, Грей, любовь моя!
Copyright: Лариса Рига, 2018
Свидетельство о публикации 118062108573
Солнце в красном зипуне
В дом стучится по весне…
— Соня! Сонюшка! Вставай!
Ясны глазки открывай!
Соня сладко потянулась,
На бочок перевернулась…
— Нет, не буду я вставать!
— Я хочу ещё поспать!
Снова солнышко стучит,
Видит, Соня крепко спит!
— Ну-ка, Сонюшка, вставай,
Быстро глазки открывай!
Скоро вновь всё оживёт,
В гости к нам весна идёт!
Лучик по лицу скользит,
Сонюшка уже не спит…
Встала, солнцу улыбнулась,
Сладко-сладко потянулась!
— Здравствуй, солнышко! — кричит…
— Говоришь, весна спешит?!
— Очень рада я весне,
Пусть спешит скорей ко мне!
— Птички песни запоют,
Первоцветы зацветут,
Ручейки весёлым звоном
По дорожке побегут!
Слава богу, Соня встала,
По дорожке побежала…
От души повеселилась,
Солнцу в пояс поклонилась,
И кричит: «Тебя люблю
И за всё благодарю!
— Завтра тоже приходи,
Меня, Соню, разбуди!»
Солнце нежно улыбнулось,
Соню лучиком коснулось!
Поспешило по делам,
Завтра вновь вернётся к нам!
Copyright: Лариса Рига, 2018
Свидетельство о публикации 118062104190
Я ощущаю этот мир
Через забытые надежды.
Забытый в поисках кумир
Уже совсем не тот, что прежде.
Перемешались тьма и свет
Запутав нити поколений…
И жизни огненный рассвет
Сожжет истории смирений…
Я ощущаю этот мир…
глеб удалил из лексикона
ненормативные слова
и мысыль выразить не в силах
стал молчалив и нелюдим
Если вы видите мир таким как я, то почему вы не на стороне добра.