Пойдёт однажды снова брат на брата,
Сольётся с чистой кровью кровь злодея,
И снова будет в этом виновата
Высокая и светлая идея.
А стоит ли жить вечно, Холмс?
Это, смотря кому и зачем, Ватсон.
Главный козырь в нашей жизни - любовь, не будем разбрасываться козырями.
Я не звал тебя — сама ты
Подошла.
Каждый вечер — запах мяты,
Месяц узкий и щербатый,
Тишь и мгла.
Словно месяц встал из далей,
Ты пришла
В ткани легкой, без сандалий,
За плечами трепетали
Два крыла.
На траве, едва примятой,
Легкий след.
Свежий запах дикой мяты,
Неживой, голубоватый
Ночи свет.
Сольфеджио любви он выучил наизусть и повторял его несколько раз в год… Что касается реквиема развода, то его мотив приближался с неминуемой быстротой: звуки сольфеджио подвели…
«Половая жизнь у меня в самом разгаре», — подумала баба Фрося, собираясь приступить к уборке…
Законы — равновесие, их нарушения печальны могут быть.
Роман удался, когда написан был вдвоём…
Когда мысль глубока, то откопать её проблема.
Вольготно же живётся стервам!
Ни в чём для них преграды нет…
Свои они не портят нервы
Людскую жизнь сводя «на нет».
Их совесть никогда не мучит,
Когда идут «по головам»…
Растопчут всех, когда есть случай,
Себе присвоив «Аз воздам»…
И не боятся ведь расплаты!..
Не помнят, что есть Божий суд!..
Забыв, деянья их чреваты…
За них сполна им воздадут!
Но не рукою человека,
А Божий гнев на них падёт.
Так есть… и было так извека.
И будет!..
Не наоборот!
Не доводите ж до абсурда
Свои греховные дела!..
Найдите миг один для спурта,
Чтоб благость в душу снизошла!
Не надо дергать за рукав
И передергивать слова.
Не надо думать, что ты прав,
Да не всегда правда нужна.
Хоть извращайся, изловчись —
Не теми нитками ты шьешь.
Смотри… здесь нежные тона,
А ты же грубые берешь…
Пересмотри себя сто раз,
Не заходи границы зла,
Не надо дергать за рукав
И передергивать слова.
Я буду долго Вас расстраивать комплиментами, которые не умею делать.
Плохо кончилась атака. Я поднимаю флаг. Весь он бел.
Бел и я, но цел, однако, не понимаю, как уцелел.
Сил не то чтобы избыток. Хвастать-куражиться не спешу.
Но держусь уже без ниток. Мне даже кажется, что дышу.
Горло горна рвется гордо. А и его вокал — не в цене.
Слыша звон, я знаю твердо: этот ваш колокол — не по мне.
Если что и жмет мне шею — черная метка лишь. Да и та…
Эй, на стенде! Что с мишенью? Марионетка, бишь, да не та.
Что ж, вот и ответ. Хоть и не враз, но прочли.
Две тысячи лет даром для нас не прошли.
Был вояка, сплыл вояка. Молвил «желаю благ» и взлетел.
Плохо кончилась атака. Я поднимаю флаг. Весь он бел.
Чей не выбит номер в тире? Только ли мой — меж стрел, за каймой?
Нет, летят еще четыре. Вон и шестой взлетел. И седьмой.
Наш кордебалет движется прочь от земли.
Две тысячи лет даром для нас не прошли.
Так легка душа вне пепла, так независима от кротов,
что случись теперь хоть пекло — bravo, bravissimo — я готов.
Рыть канавы, гнуть подковы, и камнепад терпеть, и чуму —
пусть велят, мы все готовы. Да не велят теперь. Ни к чему.
Все, хватит побед. Поштурмовали, пожгли.
Две тысячи лет даром для нас не прошли.
На празднике в Кремлёвском дворце было шумно — бурановские бабушки, перевязанные георгиевскими лентами, танцевали тверк, симфонический оркестр играл мурку, солировал какой-то бодрый поп, в такт потряхивая кадилом, хор МВД рвал гусли и матрицу в тряпки.
Вселенная содрогалась. В зал, гремя брильянтами и скрепами на коронах, вошли представители пенсионного фонда в камзолах, созданных из 560 тысяч австралийских золотых монет. Глава пенсионного фонда залез на трибуну, махнул скипетром и громогласно изрек:
— Друзья, в это непростое время, когда лютует кризис, и всем нам — нелегко, мы принимаем непростые решения. В день социального работника мне хочется ещё раз сделать акцент на том, что простые люди это соль земли, мы трудимся на их благо, они- наше всё! Мы не можем так рано отпускать людей на пенсию, они ощущают себя брошенными и ненужными, чахнут и умирают в муках от безделья, продлим пенсионный возраст до ста двадцати лет!
Раздались громкие аплодисменты, кто-то в углу тихонечко блевал черной икрой.
Послышались залпы роскошного салюта за окном, с потолка на атласных алых лианах свисали голые Джей Ло, Шарлиз Террон и Кристина Агилера, слово взял министр труда и социальной защиты:
— Дамы и господа, я рад всех вас приветствовать здесь в этот праздник. Как здорово, что все мы тут — простые рабочие люди, вот так, бесхитростно, в кругу друзей обсуждаем насущные проблемы. Наша страна имеет великое множество ресурсов. Но главный ресурс — люди. Люди, которые имеют необыкновенный потенциал и могут жить до ста двадцати лет. Ради их блага мы увеличим пенсионный возраст, цены, налоги и штрафы, ибо…
Снова раздались громкие аплодисменты, кто-то шлёпнул официантку по заду и довольно крякнул.
С баяном вышел Газаев и запел заздравную Путину, в которой призывал править царя до ста двадцати лет, все сорвались с петель и пустились в пляс, Лепс, Басков, Меладзе и Бузова кружили в вальсе министров здравоохранения, образования и начальника транспортного цеха. Безудержное веселье достигло пика. В зал внесли легкие закуски: Посередине закусочного зала стоял невероятный стол коринфской бронзы с роскошными золотыми блюдами, в которых лежали жареные слоны и жирафы, погруженные в мед и посыпанные маком. Чуть левее, среди фаршированных фламинго и тушёных носорогов лежали жареные колбаски из новорожденных вомбатов на серебряной жаровне, павлиньи яйца в томате и перепелиные язычки. Министр соц развития сказал строго:
— Я — на диете. — И скромно положил себе в тарелочку почки черепахи в собственном соку, зайцев в перьях, вепря с корзиночками из теста, матку неопоросившейся свиньи,
тушёную акулу, трёх краснобородок и запеченного в слоне львёнка.
— В это нелёгкое время аппетита нет никакого. — Добавил чиновник и протяжно рыгнул.
— А если народ не доживёт до ста двадцати лет-то? Для кого тогда все эти повышения? Ведь мрут у нас люди массово после шестидесяти… — Вдруг спросил шёпотом за столом полковник Миркин.
— Значит, будем откапывать и делать первое внушение, медицина не стоит на месте, ради такого дела и вакцину какую можно изобрести, дарующую долгие лета, нехай работают, arbeit macht frei, труд делает свободным. Это тост! — Громко крикнул кто-то из министров, шумно втянул белую полоску со стола ноздрями, зажмурился и заливисто заржал.
нельзя подарить то что тебе не принадлежит,
А сердце не во власти человека