Будущее не прощает равнодушия к прошлому.
…Беременность не сделала Лизу сентиментальной, но ей было по настоящему интересно — разглядывать наличники на окнах, занавески, украшавшие балконы. Она решила проверить догадку — во всех ли квартирах занавески висят наизнанку — правой стороной на улицу, а левой — в квартиру. Лиза невольно улыбнулась — про правую и левую стороны она услышала от Валентины Даниловны. Рома разулся, и оказалось, что правый носок он надел наизнанку.
— Когда Ромка маленький был, всегда носки у него на левую сторону были. Я выворачивала на правую, а у него опять на левую! — растрогалась свекровь.
Занавески висели на правую сторону к улице на всех балконах, обильно, плотно. По балконам можно было судить о достатке семьи — душные шторы соседствовали с пеленками, детскими одеялками еще советских времен, какие были в каждом детском саду — для девочек бордовые в клетку, для мальчиков — зеленые. Впрочем, на занавесках для балконов не экономили — это же лицо квартиры, выходящее на улицу. Лиза тогда еще спросила у Ромы, откуда взялась такая традиция. Тот пожал плечами — он и не замечал никогда этих занавесок. Висят и висят. Какая разница — на кухне или на балконе?
Но дело было не только в занавесках, но и в совершенно ином укладе жизни, другой, странной конфигурации устройства семейного быта и отношений. Походив по гостям, Лиза начала это понимать. В этом городке, где осталось здание старой музыкалки с колоннами, деревянные домики с бирюзовыми и розовыми ставнями, четырехэтажки, цеплявшиеся за жизнь, единственная девятиэтажка, которая не прижилась, но гордо торчала на пустыре, царил матриархат. Здесь всем управляли женщины — они лепили пельмени в кафе, как на собственной кухне, сидели за прилавками в магазинах, шли в церковь на встречу с мифической старицей, учили детей, управляли администрацией, клали плитку на подступах к местному Кремлю. Они принимали роды, провожали в последний путь, вешали занавески на балконах и клали паласы на кухнях. Они выбирали себе мужей, сожителей, спутников жизни. Мужчинам разрешалось водить автобусы, такси и считаться хозяином, например, художественной лавки. Но управляли всем все равно женщины. Они же шили для продажи кукол, вязали шали, клеили кофейные зерна на бутылки и решали, сколько будет стоить суп в обеденном меню в ресторане…
На гуманитарной помощи можно неплохо разбогатеть.
…Иконы в каждой квартире соседствовали на стене с рукодельными украшениями — вышивкой крестиком, плетеными ковриками, картинами раскрасками, где по трафарету и набору из пяти красок в маленьких одноразовых контейнерах можно воссоздать картину знаменитого художника. Рядом обязательно соседствовали картины из семечек или крупы. На шкафу или в углу за диваном сидели или стояли куклы. У Лизы в детстве тоже были такие — большие, умеющие ходить, или поменьше, которые закрывали глаза. Те куклы, которые надоедали Лизе, Ольга Борисовна отдавала Полине или раздаривала соседкам. Здесь же куклы считались семейной реликвией и никому не передаривались и не выбрасывались. Они хранились для внучек, правнучек. У Валентины Даниловны тоже были две такие куклы, она торжественно вынула их из старого чемодана, лежащего на шифоньере, и преподнесла Лизе. Куклы, судя по всему, принадлежали самой свекрови — одна безглазая, вторая с обстриженными под горшок локонами. Из того же чемодана были извлечены старые, еще Ромины, сандалии, две застиранные пеленки, одна коричневая клеенка, чешки черные, ползунки в мишках, колготки в рубчик зеленые, две пары, шапочка, вязанная крючком.
— Дождалась, даже не верится, дождалась, — не смогла сдержать слез Валентина Даниловна, бережно перебирая вещи.
Лиза, естественно, ни за что бы не замотала ребенка в эту подаренную свекровью пеленку, но сложила все в пакет и поблагодарила.
— Пойдем погуляем, тебе гулять надо. Заодно в церковь зайдем, свечку надо поставить, — объявила Валентина Даниловна, почти с нежностью глядя на Лизу. — У тебя есть икона, которая беременных оберегает? Нет? Так надо купить обязательно. Ты ее и в роддом с собой возьмешь. Щас, говорят, все, что хочешь, в роддом можно взять, в наше время даже цепочку с крестиком снимать заставляли. Только кольцо обручальное разрешали оставить. Ну, пойдем потихоньку. Такой удачный день — соседка Светка говорила, что к нам в церковь паломница пришла. Вроде как старица. И ей можно вопрос задать. Светка обещала нам очередь занять. Я у нее спросить хочу, исполнится ли мое желание? Знаешь какое? Хочу, чтобы Ромка в нашей церкви венчался. Так я мечтаю о венчании. Печать в паспорте, конечно, хорошо, но лучше перед Богом мужем и женой стать.
Лиза отметила, что свекровь не уточнила — с кем именно должен был венчаться Рома. С Лизой или с другой женщиной?
— Пока идти будем, ты свой вопрос придумай. Там только один вопрос можно задать. И Светка говорит, что старица может не ответить, если ей вопрос не понравится. Ох, я что-то разволновалась, как курсистка гимназистка…
Луна хорошо помогала Маргарите, светила лучше, чем самый лучший электрический фонарь, и Маргарита видела, что сидящий, глаза которого казались слепыми, коротко потирает свои руки и эти самые незрячие глаза вперяет в диск луны. Теперь уж Маргарита видела, что рядом с тяжелым каменным креслом, на котором блестят от луны какие-то искры, лежит темная, громадная остроухая собака и так же, как ее хозяин, беспокойно глядит на луну.
У ног сидящего валяются черепки разбитого кувшина и простирается невысыхающая черно-красная лужа.
Всадники остановили своих коней.
— Ваш роман прочитали, — заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру, — и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен. Так вот, мне хотелось показать вам вашего героя. Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но когда приходит полная луна, как видите, его терзает бессонница. Она мучает не только его, но и его верного сторожа, собаку. Если верно, что трусость — самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нем не виновата. Единственно, чего боялся храбрый пес, это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.
— Что он говорит? — спросила Маргарита, и совершенно спокойное ее лицо подернулось дымкой сострадания.
— Он говорит, — раздался голос Воланда, — одно и то же, он говорит, что и при луне ему нет покоя и что у него плохая должность. Так говорит он всегда, когда не спит, а когда спит, то видит одно и то же — лунную дорогу, и хочет пойти по ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, потому, что, как он утверждает, он чего-то не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. Но, увы, на эту дорогу ему выйти почему-то не удается, и к нему никто не приходит. Тогда, что же поделаешь, приходится разговаривать ему с самим собою. Впрочем, нужно же какое-нибудь разнообразие, и к своей речи о луне он нередко прибавляет, что более всего в мире ненавидит свое бессмертие и неслыханную славу. Он утверждает, что охотно бы поменялся своею участью с оборванным бродягой Левием Матвеем.
Мастер как будто бы этого ждал уже, пока стоял неподвижно и смотрел на сидящего прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо запрыгало по безлюдным и безлесым горам:
— Свободен! Свободен! Он ждет тебя!
Горы превратили голос мастера в гром, и этот же гром их разрушил. Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным креслом. Над черной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами над пышно разросшимся за много тысяч этих лун садом. Прямо к этому саду протянулась долгожданная прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся бежать остроухий пес. Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с кресла и что-то прокричал хриплым, сорванным голосом. Нельзя было разобрать, плачет ли он или смеется, и что он кричит. Видно было только, что вслед за своим верным стражем по лунной дороге стремительно побежал и он.
— Мне туда, за ним? — спросил беспокойно мастер, тронув поводья.
— Тоже нет, — ответил Воланд, и голос его сгустился и потек над скалами, — романтический мастер! Тот, кого так жаждет видеть выдуманный вами герой, которого вы сами только что отпустили, прочел ваш роман. — Тут Воланд повернулся к Маргарите: — Маргарита Николаевна! Нельзя не поверить в то, что вы старались выдумать для мастера наилучшее будущее, но, право, то, что я предлагаю вам, и то, о чем просил Иешуа за вас же, за вас, — еще лучше. Оставьте их вдвоем, — говорил Воланд, склоняясь со своего седла к седлу мастера и указывая вслед ушедшему прокуратору, — не будем им мешать. И, может быть, до чего-нибудь они договорятся, — тут Воланд махнул рукой в сторону Ершалаима, и он погас.
— И там тоже, — Воланд указал в тыл, — что делать вам в подвальчике? — тут потухло сломанное солнце в стекле. — Зачем? — продолжал Воланд убедительно и мягко, — о, трижды романтический мастер, неужто вы не хотите днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта? Неужели ж вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером? Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда. Там ждет уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят, а скоро они потухнут, потому что вы немедленно встретите рассвет. По этой дороге, мастер, по этой. Прощайте! Мне пора.
— Слушай беззвучие, — говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, — слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, — тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.
Так говорила Маргарита, идя с мастером по направлению к вечному их дому, и мастеру казалось, что слова Маргариты струятся так же, как струился и шептал оставленный позади ручей, и память мастера, беспокойная, исколотая иглами память стала потухать. Кто-то отпускал на свободу мастера, как сам он только что отпустил им созданного героя. Этот герой ушел в бездну, ушел безвозвратно, прощенный в ночь на воскресенье сын короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат.
…Если тебя хвалят враги — БЕГИ!..
(ЮрийВУ)
…Иногда лучше мягкий кнут, чем твёрдый пряник…
(ЮрийВУ)
…Всю жизнь пытаюсь понять — почему я такой… непонятливый?..
(ЮрийВУ)
Материя неуничтожима, ну, разве что молью.
..
Как ночь лучезарна!
Танцуют слова, чтобы вспыхнуть попарно
В влюблённом созвучьи.
Из недра сознанья, со дна лабиринта
Теснятся виденья толпой оробелой…
И стих расцветает цветком гиацинта,
Холодный, душистый и белый.
…Если компьютер постоянно глючит — «перезагрызи» его…
(ЮрийВУ)
Мечтать не вредно: иногда сбывается, правда, не всегда то, о чём мечтается.
В белом платье стою. Изнывает напевами день,
То печалясь о прошлом, то будущим словно пьянея.
Из огней зазеркалья в бездонность — остывшую звень
Устремляется путь, изнеможенный болью моею.
В белом платье из вьюг по пути от рассвета пойду…
«Ты сегодня не та — позабудь о мгновенье вчерашнем» —
Нашептали уста переменчиво-скроенных дум —
С придыханием пью — «Где ж вы были, хорошие, раньше?!
Я иду на закат. Окунаясь в беспамятство снов.
Ослепляясь огнем. Ослабляясь куражливой скукой.
Неизбывность иллюзий, творя, из круженья основ,
Из «люблю-не люблю» в бархатисто-цветочном уюте.
ЦЕНА
То дружишь, то споришь и с этим, и с тем,
Кляня, уважая, любя,
Но если ты хочешь понравиться всем,
Цена тебе ниже нуля.
ЦИНИК И ЛИРИК
И всё же мне милей махровый циник,
Смиряющий людской надежде бег,
Чем любящий свою овчарку лирик,
Распявший миллионы человек.