— Вчера проходили практику по теории вероятностей.
— В казино, что ли, ходили?
Руку Кремля занесли в книгу рекордов Гиннеса как самую длинную руку в мире
Выйдя замуж, женщины становятся настолько чуткими, что слышат, как упали деньги на карточку мужа
(от женского лица)
Приходит ночь — иголками под кожу.
В который раз я не могу уснуть…
И стонет сердце на холодном ложе,
Душа упрямо — «Прошлое забудь».
А как забыть горячие объятья
И тела дрожь, и непокорность рук?
Волшебные мгновенья сладострастья
И тишину небесную вокруг?
Взаимность чувств летела, как лавина,
Запреты сняты к подступам границ
И покорилась райская вершина
Под неустанным натиском зарниц.
Одесса. 27 июня 2018
Увижу всё, что, только, захочу,
И опишу, чтоб не испортить, не обидеть
На сколько Бог талантом наградил,
По разному дано одно и то же видеть,
Писать стихи, то, всё ж, не ремесло…
Лишь, только, сострадать — не ненавидеть…
Мне в этом, в жизни, несказанно повезло
Понять, простить и ближнего не выдать:
Запомните — зло порождает зло, а доброта —
Всему всегда — лекарство…
А ненависть отпустишь, так держись,
Она вернется, велико её коварство
А ты стихами, сей, всё ж, вечное добро,
Чтоб было и другим от них тепло,
Светло, уютно и немножко, больше, видно…
Слова о доброте милей, чем «мне завИдно…»
Как правило тупик, из которого ты мучительно ищешь выход, это твоя вчерашняя, сбывшаяся цель.
Что такое любовь без боли?
Словно жизнь без счастья и воли.
Эта боль делает нас человечней,
И живей, и теплей, и сердечней.
Наше сердце болит и смеётся,
Когда в нём вдруг любовь проснётся.
И летит оно выше неба.
Но недолго время победы.
А потом понесётся с кручи,
Чтобы стать сильней и могучей,
Чтоб понять — жизнь сильнее боли,
И любви веселей на воле.
Не удержишь гостью шальную.
Отпусти её, не тоскуя.
А в назначенный срок вернётся.
Сердце вновь для любви проснётся.
Когда мне было лет шесть или шесть с половиной, я совершенно не знал, кем же я в конце концов буду на этом свете. Мне все люди вокруг очень нравились и все работы тоже. У меня тогда в голове была ужасная путаница, я был какой-то растерянный и никак не мог толком решить, за что же мне приниматься.
То я хотел быть астрономом, чтоб не спать по ночам и наблюдать в телескоп далекие звезды, а то я мечтал стать капитаном дальнего плавания, чтобы стоять, расставив ноги, на капитанском мостике, и посетить далекий Сингапур, и купить там забавную обезьянку. А то мне до смерти хотелось превратиться в машиниста метро или начальника станции и ходить в красной фуражке и кричать толстым голосом:
— Го-о-тов!
Или у меня разгорался аппетит выучиться на такого художника, который рисует на уличном асфальте белые полоски для мчащихся машин. А то мне казалось, что неплохо бы стать отважным путешественником вроде Алена Бомбара и переплыть все океаны на утлом челноке, питаясь одной только сырой рыбой. Правда, этот Бомбар после своего путешествия похудел на двадцать пять килограммов, а я всего-то весил двадцать шесть, так что выходило, что если я тоже поплыву, как он, то мне худеть будет совершенно некуда, я буду весить в конце путешествия только одно кило. А вдруг я где-нибудь не поймаю одну-другую рыбину и похудею чуть побольше? Тогда я, наверно, просто растаю в воздухе как дым, вот и все дела.
Когда я все это подсчитал, то решил отказаться от этой затеи, а на другой день мне уже приспичило стать боксером, потому что я увидел в телевизоре розыгрыш первенства Европы по боксу. Как они молотили друг друга — просто ужас какой-то! А потом показали их тренировку, и тут они колотили уже тяжелую кожаную «грушу» — такой продолговатый тяжелый мяч, по нему надо бить изо всех сил, лупить что есть мочи, чтобы развивать в себе силу удара. И я так нагляделся на все на это, что тоже решил стать самым сильным человеком во дворе, чтобы всех побивать, в случае чего.
Я сказал папе:
— Папа, купи мне грушу!
— Сейчас январь, груш нет. Съешь пока морковку.
Я рассмеялся:
— Нет, папа, не такую! Не съедобную грушу! Ты, пожалуйста, купи мне обыкновенную кожаную боксерскую грушу!
— А тебе зачем? — сказал папа.
— Тренироваться, — сказал я. — Потому что я буду боксером и буду всех побивать. Купи, а?
— Сколько же стоит такая груша? — поинтересовался папа.
— Пустяки какие-нибудь, — сказал я. — Рублей десять или пятьдесят.
— Ты спятил, братец, — сказал папа. — Перебейся как-нибудь без груши. Ничего с тобой не случится.
И он оделся и пошел на работу.
А я на него обиделся за то, что он мне так со смехом отказал. И мама сразу же заметила, что я обиделся, и тотчас сказала:
— Стой-ка, я, кажется, что-то придумала. Ну-ка, ну-ка, погоди-ка одну минуточку.
И она наклонилась и вытащила из-под дивана большую плетеную корзинку; в ней были сложены старые игрушки, в которые я уже не играл. Потому что я уже вырос и осенью мне должны были купить школьную форму и картуз с блестящим козырьком.
Мама стала копаться в этой корзинке, и, пока она копалась, я видел мой старый трамвайчик без колес и на веревочке, пластмассовую дудку, помятый волчок, одну стрелу с резиновой нашлепкой, обрывок паруса от лодки, и несколько погремушек, и много еще разного игрушечного утиля. И вдруг мама достала со дна корзинки здоровущего плюшевого Мишку.
Она бросила его мне на диван и сказала:
— Вот. Это тот самый, что тебе тетя Мила подарила. Тебе тогда два года исполнилось. Хороший Мишка, отличный. Погляди, какой тугой! Живот какой толстый! Ишь как выкатил! Чем не груша? Еще лучше! И покупать не надо! Давай тренируйся сколько душе угодно! Начинай!
И тут ее позвали к телефону, и она вышла в коридор.
А я очень обрадовался, что мама так здорово придумала. И я устроил Мишку поудобнее на диване, чтобы мне сподручней было об него тренироваться и развивать силу удара.
Он сидел передо мной такой шоколадный, но здорово облезлый, и у него были разные глаза: один его собственный — желтый стеклянный, а другой большой белый — из пуговицы от наволочки; я даже не помнил, когда он появился. Но это было не важно, потому что Мишка довольно весело смотрел на меня своими разными глазами, и он расставил ноги и выпятил мне навстречу живот, а обе руки поднял кверху, как будто шутил, что вот он уже заранее сдается…
И я вот так посмотрел на него и вдруг вспомнил, как давным-давно я с этим Мишкой ни на минуту не расставался, повсюду таскал его за собой, и нянькал его, и сажал его за стол рядом с собой обедать, и кормил его с ложки манной кашей, и у него такая забавная мордочка становилась, когда я его чем-нибудь перемазывал, хоть той же кашей или вареньем, такая забавная милая мордочка становилась у него тогда, прямо как живая, и я его спать с собой укладывал, и укачивал его, как маленького братишку, и шептал ему разные сказки прямо в его бархатные тверденькие ушки, и я его любил тогда, любил всей душой, я за него тогда жизнь бы отдал. И вот он сидит сейчас на диване, мой бывший самый лучший друг, настоящий друг детства. Вот он сидит, смеется разными глазами, а я хочу тренировать об него силу удара…
— Ты что, — сказала мама, она уже вернулась из коридора. — Что с тобой?
А я не знал, что со мной, я долго молчал и отвернулся от мамы, чтобы она по голосу или по губам не догадалась, что со мной, и я задрал голову к потолку, чтобы слезы вкатились обратно, и потом, когда я скрепился немного, я сказал:
— Ты о чем, мама? Со мной ничего… Просто я раздумал. Просто я никогда не буду боксером.
Пришел в контору устраиваться на работу. Захожу в кабинет с табличкой «HR». За компьютером сидит такая козочка, лет двадцати пяти. Вся из себя. В общем, богиня на данном квадратном метре.
— Здравствуйте, я пришел устроиться на работу. Это же отдел кадров?
— Если что — это HR.
— Окей. I’m here to get a job, and then I’m gonna fuck you in every hole.
— (зависание)… По-русски можно?
— Конечно. Я пришел устроиться на работу. Это же отдел кадров?
— (зависание)… Да…
Всё тебе не хватает чего-то,
всё меняешь за городом город.
И работа тебе — не работа,
да и повод, как будто не повод…
Эта женщина рядом с тобою —
есть красивее, кто бы спорил…
Да и то, что зовётся судьбою
лучше было бы встретить у моря.
И понять — нет любви безответной,
потому что любовь — есть служенье,
и что только движенье бессмертно,
потому что рождает движенье…
Оглянись на себя не во гневе —
в этом городе ты ещё не был.
И расти, как растут деревья:
одновременно в землю и в небо.
Я просьбу напишу в стихе,
Чтоб ты меня простила,
И равнодушием не мстила…
Подобен стал гнилой трухе.
Теперь я немощен, мне стыдно.
И на душе мне тяжело,
Как будто заперли окно,
И света мне уже не видно!
Прости, прошу — я умоляю,
Я сам не свой, ошибся я…
Мне, кажется, что вся Земля
С укором смотрит — это знаю.
Инстинкт мой взял меня и скинул.
Я гордости своей подвластен,
Был над собою я не властен…
И разум мой меня покинул.
Я дальше постараюсь быть помягче,
Поласковей с тобой и понежней,
Ведь для тебя всего важней
Желание простой любви горячей!
Забуду я твои ошибки,
Но на свои не наплюю,
Ведь я тебя же всю люблю,
Хоть отношенья стали зыбки…
Прости, прости, еще, прости!
И, если надо буду вечно
Я умолять тебя сердечно,
Прощение чрез сердце провести!
27 июня 2018 года.
Если есть причина для уединения, то найдется место и время))
— Владимир Владимирович, может лучше поднять налоги для олигархов, чем грабить стариков?
— Я уже говорил по этому поводу с олигархами — они против.
Ищу работу. Перспективный, амбициозный, готов привнести креатив в любой трудовой коллектив.
Михаил, 63 года.
контролируй ум свой, чтобы справиться с потоком сознания))