Тяжки иные тропы…
Жизнь ударяет хлестко…
Чьи-то глаза из толпы
взглянули так жестко.
Кто ты, усталый, злой,
путник печальный?
друг ли грядущий мой?
враг ли мой дальный?
В общий мы замкнуты круг
боли, тоски и заботы…
Верю я, всё ж ты мне друг,
хоть и не знаю, — кто ты…
Любимой может быть только Женщина. Любимой Бабы не бывает.
Открой мне, Боже, открой людей!
Они Твои ли, Твое ль созданье,
Иль вражьих плевел произрастанье?
Открой мне, Боже, открой людей!
Верни мне силу, отдай любовь.
Отдай ночные мои прозренья,
И трепет крыльев, и озаренья…
Отдай мне, Боже, мою любовь.
И в час победы — возьми меня.
Возьми, о, жизни моей Властитель,
В Твое сиянье, в Твою обитель,
В Твое забвенье возьми меня!
1.
Тихий вечер, волна за волною,
Золотится Каспийский атлас,
Омывая своей красотою
Бирюзу моих чувственных глаз.
Я сижу в чайхане на бульваре,
Трепет волосы ласковый бриз.
А над городом в жгучей оправе
Солнце яхонтом катится вниз.
Будто вылился сок облепихи…
И я вспомнил, найдя тут причал,
Как за этим же столиком тихим
Я недавно стихи вам читал.
И тогда, наслаждаясь мгновеньем,
На одре уходящего дня
Вы внимали моим сочиненьям
И глядели с душой на меня.
Ах как вы проницательны были!
Как же вдумчиво слушали вы!
И кружили слова, и кружили
Над простором морской синевы.
А потом загляделись вы в небо
И озвучили, выпрямив стать:
«Ну Сахиб, это было волшебно!
Я не знаю чего и сказать! -
И добавили к слову, неспешно. -
А читаете вы — просто ах!
Только сам… не такой вы и нежный,
Как в своих романтичных стихах.
Вы когда-нибудь в жизни любили?
Глупо, думаю, даже гадать
Скольких женщин вы так соблазнили…
Скольких вы затащили в кровать…
Ну какой же, Сахиб, вы проказник!
А стихи… умоляю я вас…
Мне не нужно рассказывать басни
О том, как влюблены вы сейчас.
Вижу я совершенно другое.
Но я верить готова словам.
Есть в вас что-то чертовски такое,
Что в объятия хочется к вам.»
Как сейчас помню эти минуты,
Помню в ласковом тоне накал.
Но смутился я вдруг почему-то
И с плечей ваших руку убрал.
Солнце тихо стелило свой коврик,
И в тот вечер, на выдохе дня,
В первый раз искушённый охотник
Вдруг почувствовал жертвой себя.
2.
Море, море, Каспийское море.
Светит бликами глянцевый шелк
И вздыхает оно, как живое,
Зазывая к себе на порог.
Я сижу, восхищаюсь пейзажем,
Ну откуда ж наивному знать,
Что чем тише поверхность и краше
Тем опасней в глубины нырять.
Я попал в западню, дорогая.
И теперь вот по вашей вине
Все ясней понимать начинаю
Что в капкане том нравится мне.
Этот плен… Он такой бесподобный!
И в приятнейшем этом плену
Я, бесчувственный, грубый, холодный
Вдруг так чувственно, нежно тону.
Я тону, а в закатном свеченьи
Тонет город на огнище дня
И прожитое в прошлом мгновенье
Снова к вам возвращает меня.
Ведь плескает мне вновь на ресницы
Солнце свой золотистый нектар,
Где кальян ароматный дымится
И на щепках кипит самовар.
Так приятно мне в этом капкане!
Уж навеки запомнил я вас…,
Чайхану…, и вот это сиянье,
Что пролилось на синий атлас.
Я вижу край небес в дали безбрежной
И ясную зарю.
С моей душой, безумной и мятежной,
С душою говорю.
И если боль ее земная мучит —
Она должна молчать.
Ее заря небесная научит
Безмолвно умирать.
Не забывай Господнего завета,
Душа, — молчи, смирись…
Полна бесстрастья, холода и света
Бледнеющая высь.
Повеяло нездешнею прохладой
От медленной зари.
Ни счастия, ни радости — не надо.
Гори, заря, гори!
За Дьявола Тебя молю,
Господь! И он — Твое созданье.
Я Дьявола за то люблю,
Что вижу в нем — мое страданье.
Борясь и мучаясь, он сеть
Свою заботливо сплетает…
И не могу я не жалеть
Того, кто, как и я, — страдает.
Когда восстанет наша плоть
В Твоем суде, для воздаянья,
О, отпусти ему, Господь,
Его безумство — за страданье.
Когда я была беременна первым ребенком — свекровь постоянно шептала моему мужу, что имя наследнику или наследнице рода (ага, рода …)) Кузюмовых мы дадим только по святцам … Как бы я не протестовала — они стояли насмерть.
Дочка родилась 22 ноября. Когда мужа впервые пустили в палату и он, весь красный от волнения, взял дочку на руки, я радостно сообщила ему, что он держит Сосипатру Кузюмову !
Видели бы вы его глаза …
Короче, мы растим Ксюшу …))
О эти сны! О эти пробуждения!
Опять не то ль,
Что было в дни позорного пленения,
Не та ли боль?
Не та, не та! Стремит еще стремительней
Лавина дней,
И боль еще тупее и мучительней,
Еще стыдней.
Мелькают дни под серыми покровами,
А ночь длинна.
И вся струится длительными зовами
Из тьмы, — со дна…
Глаза из тьмы, глаза навеки милые,
Неслышный стон…
Как мышь ночная, злая, острокрылая,
Мой каждый сон.
Кому страдание нести бесслезное
Моих ночей?
Таит ответ молчание угрозное,
Но чей? Но чей?
пролетят эпохи
сменятся цари
только пугачёва
вечна в эм пэ три
© seaL
шпионит подлый фээсбэшник
а в перерывах на обед
читает нашу переписку
мечтая о такой любви
© BobZ
ной хлопнул дверцей отплываем
в ковчеге нету больше мест
какая тварь не оплатила
проезд
© Дмитрий Купревич
стояла простенькая мебель
часы ходили не спеша
и в кресле к этому лежала
душа
© Natalie
вам к лицу горошек
ситец и парча
а веслом поправим
линию плеча
© Муррр
Коль ты незрелым мигом овладел,
Раскаянье да будет твой удел.
А если ты упустишь миг крылатый,
Ты не уймешь вовеки слез утраты.
У дороги есть два начала,
У дороги есть два конца.
Здесь в начале звезда упала,
Там в начале слеза с лица.
Там в конце замели метели,
Здесь в конце огонек в глазах.
Мы на тот конец не успели,
Этот рядышком, в двух шагах.
Там в начале восход зовущий,
Здесь закат и покой души.
А концы- это райские кущи,
Те в которые мы спешим.
Мы счастливей немного стали,
Мы друг друга смогли сберечь.
Оказались с тобой в начале
Наших первых коротких встреч.
Хоть и пережили немного,
Но не воду же пить с лица.
У дороги есть два начала,
У дороги есть два конца.
Ну вот… очередное фото твоё с очередной жертвой… Беги от него, девочка, беги, пока трясина обманчивого взгляда не затянула в вихрь омута. Он-то не покается, не пожалеет и тебя. Молодой, так всё можно: и врать будет по-прежнему, хорохориться, никого не любить, как прежде. Ничего не меняет в своей жизни, ему так удобно. Мотыльки, летящие на жаркий свет поцелуя, как мне вас жаль…
Вся ее жизнь эпиграммой была,
Тонкой, тугой, блестящей,
Сплетенной для ловли сердец без числа
Посредством петли скользящей.
«Где ты, отец мой? Тебя я не вижу,
Трудно быстрей мне идти.
Да говори же со мной, говори же,
Или собьюсь я с пути!»
Долго он звал, но отец был далеко.
Сумрак был страшен и пуст.
Ноги тонули в тине глубокой,
Пар вылетал из уст.
В будущем далеком
Вижу зорким оком,
Как от сна воспрянет
Вся земля — и станет
Кротко звать творца,
Как дитя — отца…
И бесплодный край
Расцветет, как рай!
В дебрях южной стороны,
В царстве ласковой весны
Крошка-девочка брела.
Утомилась и легла.
Ей седьмая шла весна.
Птичек слушая, она
Увлеклась и невзначай
Забрела в пустынный край.
«Сладкий сон, слети ко мне
В этой дикой стороне.
Ждет отец мой, плачет мать.
Как могу я мирно спать?
Баю-баюшки, баю…
Я одна в чужом краю.
Разве может дочка спать,
Если дома плачет мать?
Коль у мамы ноет грудь,
Мне здесь тоже не уснуть.
Если ж дома спит она,
Дочка плакать не должна…
Ты не хмурься, мрак ночной!
Полночь, сжалься надо мной:
Подыми свою луну,
Лишь ресницы я сомкну!»
Сон тревогу превозмог.
Звери вышли из берлог
И увидели во мгле —
Спит младенец на земле.
Подошел к ней властный лев
И, малютку оглядев,
Тяжко прыгать стал кругом
По земле, объятой сном.
К детке тигры подошли,
Барсы игры завели…
И на землю, присмирев,
Опустился старый лев.
Он из пламенных очей
Светлых слез струил ручей,
И, склонив златую прядь,
Стал он спящую лизать.
Львица, матери нежней,
Расстегнула платье ей,
И в пещеру — в тихий дом —
Львы снесли ее вдвоем.