Заброшенный дом.
Кустарник колючий, но редкий.
Грущу о былом:
«Ах, где вы — любезные предки?»
Из каменных трещин торчат
проросшие мхи, как полипы.
Дуплистые липы
над домом шумят.
И лист за листом,
тоскуя о неге вчерашней,
кружится под тусклым окном
разрушенной башни.
Как стерся изогнутый серп
средь нежно белеющих лилий —
облупленный герб
дворянских фамилий.
Былое, как дым…
И жалко.
Охрипшая галка
глумится над горем моим.
Посмотришь в окно —
часы из фарфора с китайцем.
В углу полотно
с углем нарисованным зайцем.
Старинная мебель в пыли,
да люстры в чехлах, да гардины…
И вдаль отойдешь… А вдали —
равнины, равнины.
Среди многоверстных равнин
скирды золотистого хлеба.
И небо…
Один.
Внимаешь с тоской
обвеянный жизнию давней,
как шепчется ветер с листвой,
как хлопает сорванной ставней.
Дорога судьбы не проста и изменчива,
то гладкий асфальт, то обочина рваная…
но рядом со мною прекрасная женщина,
её берегу день и ночь неустанно я.
С годами она лишь роднее и ближе мне.
И каждая буква любимого имени
безумно красивые сполохи рыжие
рождает в душе невесомыми крыльями.
Не дам наше счастье обидой случайною
разрушить и вывести из равновесия.
В разлуке с любимой — хандрю и скучаю я,
а с нею — душа наполняется песнями.
Не нужно ни злата, ни россыпей жемчуга,
когда тебя дома встречает желанная,
счастливая, добрая, нежная женщина…
к которой с любовью иду неустанно я.
Copyright: Александр Самчук, 2018
Свидетельство о публикации 118041009707
Много было разного всего, — полная луна и месяц острый…
Помнишь, вместе с нами домовой ел конфеты, вглядываясь в звёзды?
Подмигнув, одна скатилась вниз капелькой ожившего кристалла.
Скрыв глаза под пологом ресниц, ты о нас желанье загадала.
А когда сентябрь разлил крюшон, от любви и вовсе захмелели:
весь медовый месяц нагишом рисовали счастье на постели.
Спутал карты серостью ноябрь, о разлуке весть вонзилась жалом.
Наносила кисточка моя на картину, как ты уезжала.
Замела дороги, замела… декабрём натравленная вьюга,
зябли наши души, а тела просто погибали друг без друга.
Почитай, под самый новый год узелки дорог в одну связали.
Я купил билет к тебе и вот, в дом вхожу с букетиком азалий…
Сколько вместе вышито полей нитью веры, нежности стежками…
не жалей, родная, не жалей ни о чём, что было между нами.
Пусть кораблик по' небу летит, не боясь камней краеугольных,
и рисуй, чтоб лучшей из картин были наши ангелы довольны.
Ты спросила, что в тебе нашёл? Что такого я в тебе увидел?
Просто мне с тобою хорошо, просто ты — судьбы моей обитель.
Copyright: Александр Самчук, 2018
Свидетельство о публикации 118041509382
Бывает ли ближе, дороже, нужнее?
Мы каждую ночь превращаемся в сов.
А новое слово нежнее, нежнее,
Чем тысячи сказанных ранее слов.
А темень весну поливает отваром
Дубовой коры. И готовит ещё.
Мой плюшевый мишка на тумбочке старой
Глазеет на нас и, похоже, смущён.
А нам хорошо в серебристой нирване,
Где небо вращает комет колесо.
И чувствам таким не придумать названий,
Как нет очертаний у звёздных высот.
Copyright: Татьяна Сытина, 2018
Свидетельство о публикации 118041501077
Сияет роса на листочках.
И солнце над прудом горит.
Красавица с мушкой на щечках,
как пышная роза, сидит.
Любезная сердцу картина!
Вся в белых, сквозных кружевах,
мечтает под звук клавесина…
Горит в золотистых лучах
под вешнею лаской фортуны
и хмелью обвитый карниз,
и стены. Прекрасный и юный,
пред нею склонился маркиз
в привычно заученной роли,
в волнисто-седом парике,
в лазурно-атласном камзоле,
с малиновой розой в руке.
«Я вас обожаю, кузина!
Извольте цветок сей принять…»
Смеется под звук клавесина
и хочет кузину обнять.
Уже вдоль газонов росистых
туман бледно-белый ползет.
В волнах фиолетово-мглистых
луна золотая плывет.
Когда любимая не любит
Кто в праве быть судьей третейским,
Когда любимая не любит?
Привыкнуть к прелестям житейским,
Тот бьет, тот водкой нежность рубит.
Кто понял смысл домашней были?
Молчим, газетой душу греем,
Сидим, покрывшись слоем пыли,
Едим и пьем, сопим и млеем!
Она, как вещь, все время дома,
Плита, уборка, глажка стирка,
Но каждый суслик в агрономах,
Долой любовь! Даешь придирки!
А если все переиначить?
Украсить быт с мужским азартом,
Взять календарь и обозначить
На каждый день, восьмое марта!
Кто для неё весну разбудит?
Дари цветы, вниманье, ласку…
И вновь любимая не любит?
Да, быть не может, это сказки!
Исчезает долин
беспокойная тень,
и средь дымных вершин
разгорается день.
Бесконечно могуч
дивный старец стоит
на востоке средь туч
и призывно кричит:
«Друг, ко мне! Мы пойдем
в бесконечную даль.
Там развеется сном
и болезнь, и печаль»…
Его риза в огне…
И, как снег, седина.
И над ним в вышине
голубая весна.
И слова его — гром,
потрясающий мир
неразгаданным сном…
Он стоит, как кумир,
как весенний пророк,
осиянный мечтой.
И кадит на восток,
на восток золотой.
И все ярче рассвет
золотого огня.
И все ближе привет
беззакатного дня.
Коняга
Мчит по полю холеный табун,
Лишь один на подворье стреножен,
Он, увы, не Арабский скакун
И на папку ничем не похожий!
Рыжий конь не набегался всласть,
Беспородный и нужно смириться.
Не удался он в чистую масть
И виною тому кобылица!
Ждет бедняга, трясется как лист,
Хомутами как плетью изранен.
У боярина суд неказист:
«На забой! Чтоб табун не поганил.»
Слезы катятся, вздохи как крик!
Стороной, по краям Лукоморья,
Проводил его пьяный мясник
Прямиком за село, в живодерню.
Шкура «Бурки «легла на шестки,
Плоть — холопы на щи растащили.
Каждый браги хлебнул от тоски,
И конягу на утро забыли!
Мы былое окинули взглядом,
но его не вернуть.
И мучительным ядом
сожаленья отравлена грудь.
Не вздыхай… Позабудь…
Мы летим к невозможному рядом.
Наш серебряный путь
зашумел временным водопадом.
Ах, и зло, и добро
утонуло в прохладе манящей!
Серебро, серебро
омывает струёй нас звенящей.
Это — к Вечности мы
устремились желанной.
Засиял после тьмы
ярче свет первозданный.
Глуше вопли зимы.
Дальше хаос туманный…
Это к Вечности мы
полетели желанной.
Умылся лес последними снегами,
Прогнал зимы холодный долгий сон,
И смотрит ярко-синими цветами
В такой же синий, ясный небосклон.
И эти первоцветы так чудесны,
В них тонкая и хрупкая краса,
Они — душа разбуженного леса,
Они — его весенние глаза.
И как бы долго вьюги ни кружили,
Морозом леденя до корешков,
Объятия тепла всё воскресили —
И смотрит лес глазами из цветов!
Copyright: Тереза Магди, 2018
Свидетельство о публикации 118041607244
Пощадите других!
Снежный берег Ольхона,
Льда прозрачная гладь,
Здесь Байкал, здесь я дома,
Но обязан сказать!
Где латает «босота»
Километры сетей,
Утром будет охота
На тюленьих детей.
Меховая структура
Неизменно в цене,
А Бельковая шкура
Дефицитна вдвойне.
К людям, с детской любовью,
Те спокойно ползут,
Лед окрасится кровью,
Сотни жизней падут.
Неужели иначе
Невозможно прожить?
Самый черствый заплачет,
Как ребенка убить?
Смерть плоды пожинает,
Учиняя погром,
А Белька забивают
Беспощадным багром!
Всем, кто в Господа верит…
Страшный грех убивать!
Люди вы или звери,
Очень трудно сказать.
Кровью залиты руки,
Кто подлец, тот богат.
Крикнуть хочется: Сукиии!
Все провалитесь в ад!
1
Пронизала вершины дерев
желто-бархатным светом заря.
И звучит этот вечный напев:
«Объявись — зацелую тебя…»
Старина, в пламенеющий час
обмявшая нас мировым, —
старина, окружившая нас,
водопадом летит голубым.
И веков струевой водопад,
вечно грустной спадая волной.
не замоет к былому возврат,
навсегда засквозив стариной
Песнь всё ту же поет старина,
душит тем же восторгом нас мир.
Точно выплеснут кубок вина,
напоившего вечным эфир.
Обращенный лицом к старине,
я склонился с мольбою за всех
Страстно тянутся ветви ко мне
золотых, лучезарных дерев.
И сквозь вихрь непрерывных веков
что-то снова коснулось меня, —
тот же грустно задумчивый зов:
«Объявись — зацелую тебя…»
2
Проповедуя скорый конец,
я предстал, словно новый Христос,
возложивши терновый венец,
разукрашенный пламенем роз.
В небе гас золотистый пожар.
Я смеялся фонарным огням.
Запрудив вкруг меня тротуар,
удивленно внимали речам.
Хохотали они надо мной,
над безумно-смешным лжехристом.
Капля крови огнистой слезой
застывала, дрожа над челом.
Гром пролеток и крики, и стук,
ход бесшумный резиновых шин…
Липкой грязью окаченный вдруг,
побледневший утих арлекин.
Яркогазовым залит лучом,
я поник, зарыдав как дитя
Потащили в смирительный дом,
погоняя пинками меня.
3
Я сижу под окном.
Прижимаюсь к решетке, молясь,
В голубом
всё застыло, искрясь.
И звучит из дали:
«Я так близко от вас.
мои бедные дети земли,
в золотой, янтареющий час…»
И под тусклым окном
за решеткой тюрьмы
ей машу колпаком:
«Скоро, скоро увидимся мы…»
С лучезарных крестов
нити золота тешат меня…
Тот же грустно задумчивый зов:
«Объявись — зацелую тебя…»
Полный радостных мук.
утихает дурак
Тихо падает на пол из рук
сумасшедший колпак.
Чтоб позвонил, зажмурясь
загадаю, чтоб в этот день,
а можно прям сейчас. Твоё
услышать: «Завтра
приезжаю. Устроим может
ужин при свечах?
А за окном бушует вьюга, опять февраль.
Мы отдалились друг от друга, конечно жаль.
И улетают мои мысли в даль.
И я закуталась из шерсти в шаль.
Чудесный чай я заварю из трав.
Быть может не права я, а ты, прав.
Быть может всё это, совсем не так.
Но потеряли мы с тобой контакт.
Но знаю я, что вовсе ты невраль.
Что и тебе, хотя б немного, жаль.
Что виноваты в том с тобой мы оба.
А не зима и снежная дорога.
Siriniya.
Про рыжего щенка
Взъерошенный вокзал, духи и перегары,
Бродяга, спавший, между ног промок…
Здесь тихо замерзал в заброшенном ангаре,
Клубочком рыжим, маленький щенок.
Багаж давно снесли в другое помещенье,
Напившись чаю грузчик задремал,
Щенку не объяснив, что счастье — шик мгновенья!
Мороз трещал, крепчал и лютовал.
Селектор в уши нес… прибытье и отбытье,
«Мельтон» зевая шел «доить» толпу.
Задав себе вопрос, отметив как событье,
Щенка не наблюдая на посту.
Нас быть волком врагу, готовили с пеленок,
Души покой дремая сердце грел.
А где-то весь в снегу, он всхлипнул- как ребенок,
Вздохнул щенок и тихо околел!
Взъерошенный вокзал, духи и перегары,
Бродяжий «задник» высох наконец.
Я просто побывал, душою, в том ангаре,
В гадюшнике застуженных сердец.