Возвышенная мысль достойной хочет брони:
Богиня строгая — ей нужен пьедестал,
И храм, и жертвенник, и лира, и кимвал,
И песни сладкие, и волны благовоний…
Малейшую черту обдумай строго в ней,
Чтоб выдержан был строй в наружном беспорядке,
Чтобы божественность сквозила в каждой складке
И образ весь сиял — огнем души твоей!..
Исполнен радости, иль гнева, иль печали,
Пусть вдруг он выступит из тьмы перед тобой —
И ту рассеет тьму, прекрасный сам собой
И бесконечностью за ним лежащей дали…
Когда жалею взрослых мужиков,
мне даже чуточку за них неловко…
Немного складок бы убрать с боков,
военная полезна подготовка…
Иной-орёл! А с бабами — петух…
Большой фурор произведёт на людях…
В любой работе испускает дух,
ребёнком засыпает прям на грудях…
Я преклоняюсь перед теми, кто щитом
стоит за женщин и детей на страже.
Кто не позволит грубым сапогом,
котёнка пнуть (поступка нету гаже)
А нежность женская фонтаном бьет тому,
кто проявил мужское благородство.
Не дай ВАМ БОГ! быть у таких в плену,
кто обеспечит женщине сиротство…
Я с удовольствием возьму бокал
и выпью за поступки тех поэтов,
кто женщин-матерей боготворял,
слова поддержки отыскав при этом.
Не мелочитесь в жизни, мужики,
доказывая пОтом и стихами,
что в жизни Вы совсем не слабаки,
а главная опора и с деньгами…
`
Веселый день горит… Среди сомлевших трав
Все маки пятнами — как жадное бессилье,
Как губы, полные соблазна и отрав,
Как алых бабочек развернутые крылья.
Веселый день горит… Но сад и пуст и глух.
Давно покончил он с соблазнами и пиром, —
И маки сохлые, как головы старух,
Осенены с небес сияющим потиром.
`
МАКИ В ПОЛДЕНЬ
Безуханно и цветисто
Чей-то нежный сгиб разогнут, —
Крылья алого батиста
Развернулись и не дрогнут.
Всё, что нежит — даль да близь,
Оскорбив пятном кровавым,
Жадно маки разрослись
По сомлевшим тучным травам.
Но не в радость даже день им,
Темны пятна маков в небе,
И тяжелым сном осенним
Истомлен их яркий жребий.
Сном о том, что пуст и глух
Будет сад, а в нем, как в храме,
Тяжки головы старух…
Осененные Дарами.
Как гравюра в чёрно-белом исполненье,
С вензелями благородными экслибрис —
Мне сродни, осин промокших, настроенье
И по нраву этой осени эскизы.
Только контур. В остальном — фантазий игры.
Не опишешь, как природа многогранна!
Ноты листьев наложила на пюпитры
Трав замёрзших… И с размаху набросала
В трёх частях концерт для солнца и заката.
И с абстракцией ветров мольберт раскрыла —
На холсте земли проплешины когда-то
Стали ватой белоснежной, белокрылой.
Иронично лунный лик в улыбку сложит
Губы тонкие… Возьмёт смычок и скрипку…
…Невозможное становится возможным,
Превращая мир в японскую открытку.
Copyright: Татьяна Розина, 2009
Свидетельство о публикации 109102101950
Во мне сражаются, меня гнетут жестоко
Порывы юности и опыта уроки.
Меня влекут мечты, во мне бунтует кровь,
И знаю я, что всё — и пылкая любовь,
И пышные мечты пройдут и охладятся
Иль к бездне приведут… Но с ними жаль расстаться!
Любя, уверен я, что скоро разлюблю;
Порой, притворствуя, сам клятвою шалю, —
Внимаю ли из уст, привыкших лицемерить,
Коварное «люблю», я им готов поверить;
Порой бешусь, зачем я разуму не внял,
Порой бешусь, зачем я чувство удержал,
Затем в душе моей, волнениям открытой,
От всех высоких чувств осадок ядовитый.
Заложу я в ломбарде, наверное,
Счастье то, что тобою подарено,
Стала вдруг я такой суеверною,
Я живу с ним, как будто бы крадено
Счастье то, что истрёпано, бедное —
Половинка подгнившего яблока.
Не такое, видать, и бесценное —
Я же выкуплю… только вот надо ли?
Как почувствую, что одиночкою
Без меня ты, и ночь — беспросветная,
Что любовь твоя точно бессрочная,
Так обратно верну, безответное.
Ну, а если не хватишься, мало ли…
Пусть на радость другому достанется,
Жду-пожду…Не хватился потери ты,
И колечко лежит, тихо плавится,
Истекает слезой-позолотою,
На чужое кто сможет позариться,
Расплатившись монетою звонкою?
…Под стекла саркофагом печалиться
Суждено ему… жИло лишь около,
И в сердечном не спряталось ларчике…
…Шла другая… и петелькой тоненькой
Моё счастье сгорало на пальчике
Copyright: Татьяна Розина, 2010
Свидетельство о публикации 110010508389
Голубенький, чистый
Подснежник-цветок!
А подле сквозистый,
Последний снежок…
Последние слезы
О горе былом
И первые грезы
О счастье ином.
Я целый час болотом занялся.
Там белоус торчит, как щетка жесткий;
Там точно пруд зеленый разлился;
Лягушка, взгромоздясь, как на подмостки,
На старый пень, торчащий из воды,
На солнце нежится и дремлет… Белым
Пушком одеты тощие цветы;
Над ними мошки вьются роем целым;
И хлопоты стрекозок голубых
Вокруг тростинок тощих и сухих.
Ах! прелесть есть и в этом запустенье!..
А были дни, мое воображенье
Пленял лишь вид подобных тучам гор,
Небес глубоких праздничный простор,
Монастыри, да белых вилл ограда
Под зеленью плюща и винограда…
Или луны торжественный восход
Между колонн руины молчаливой,
Над серебром с горы падущих вод…
Мне в чудные гармоний переливы
Слагался рев катящихся зыбей;
В какой-то мир вводил он безграничный,
Где я робел душою непривычной
И радостно присутствие людей
Вдруг ощущал, сквозь этот гул упорный,
По погремушкам вьючных лошадей,
Тропинкою спускающихся горной…
И вот — теперь такою же мечтой
Душа полна, как и в былые годы,
И так же здесь заманчиво со мной
Беседует таинственность природы.
Подъемлют спор за человека
Два духа мощные: один —
Эдемской двери властелин
И вечный страж ее от века;
Другой — во всем величьи зла,
Владыка сумрачного мира:
Над огненной его порфирой
Горят два огненных крыла.
Но торжество кому ж уступит
В пыли рожденный человек?
Венец ли вечных пальм он купит
Иль чашу временную нег?
Господень ангел тих и ясен:
Его живит смиренья луч;
Но гордый демон так прекрасен,
Так лучезарен и могуч!
Был вечер. Час настал, когда, расправив кости,
Крестьянин пашущий промолвил: «Кончен день!»
На ниву мягкою волной спустилась тень,
Вдали то песнь звучит, то брань крикливой злости.
Зигзагом ласточка над темною травой
Мелькает; спит во ржи кузнечик длинноногий,
С прохожим тополя о чем-то у дороги
Серьезно шепчутся, кивая головой.
Стою в росе межи; гляжу, как звезды-очи
Зажглись на небесах; и как кадильный дым
Седой туман поднялся вверх и с ним
Неясный шум земли, предвестник тихой ночи.
Я думал: «Ночь идет, — последний луч потух;
Час настает любви, Венера в небе блещет»,
Для счастья сердца глубь раскрылась и трепещет…
Чу! Где-то далеко трубит еще пастух.
Но вот из-за холма в пыли дороги близкой
Гурт тянется быков. Он медленно прошел, —
Усталый топот ног был грузен и тяжел,
Рога, касаясь в такт, к земле клонились низко.
Идут, кустарники и пыль и грязь топча,
Бредут, как пьяные, тяжелою походкой,
Их бубенцы звенят на толстых шеях кротко,
В ответ на крик погонщиков и свист бича.
Как слушаешь во сне неясный звон порою,
Так в сумраке полей пустынных и сырых
Я слушал все еще, хоть гурт унылый их
Давно в туманной мгле исчез уж за горою.
Вам вслед, могучие, смиренные быки,
Глядел я долго; скорбь гнездилась в сердце грустном,
Что век звоните вы в безмолвном рабстве гнусном,
Хотя рога у вас сильны и велики.
Ваш звон понятен мне; я чую, как виновный,
Что в этот тихий час вечерний в нем слились
И жалобы свои к творцу возносят ввысь
Все вздохи страждущих и их протест бессловный.
И много, много стад припомнил я теперь,
Ночная тишина наполнилася звоном
Их бубенцов, и всем земным словам и стонам
Я отворил души дотоль глухую дверь.
Я слышал голоса всех тех, которых давит
Неправда на земле, молящий их укор
Судье распятому, немому с давних пор;
Но час придет : — Он зов их втуне не оставит.
Все повторяем мы, Христос, Твой смертный стон,
Почто меня покинул ты, о Боже, Боже!
То был сомненья вопль в тоске смертельный дрожи,
Сомненья вопль, не то кощунством был бы он.
Лишь мертвым знать дано, как держит Бог обеты,
Но всюду, где без слов страданье вижу я,
Где иго женщины коварней, чем змея,
Где наглой пошлостью угнетены поэты,
Где силу хлещет бич постыдных дряблых рук,
Где душат молнию объятья тьмы великой,
Где побежденные встречают смерть без крика,
Где светлый идеал в тисках голодных мук,
Где слуги красоты насильем иль обманом
Уродству отданы во власть на век веков, —
Я вспоминаю вновь унылых тех быков,
С бубенчиками их, пропавших за туманом.
Под лунным сиянием с ласковым взглядом
Замру в ожидании встречи.
И лучшая самая в мире награда
Простые слова: «Добрый вечер».
И сумраком томным укрыта земля
И шалью окутаны плечи.
И в этих словах вся надежда твоя
Два слова всего: «Добрый вечер».
Простое совсем пожеланье добра
Подчас наши раны лечит.
Скажите друг другу простые слова,
Два слова всего: «Добрый вечер»
ВАРЕНЬЕ ИЗ ЛЕТА
Эх, сварить бы сейчас варенье
Из такого жаркого лета…
И янтарный, на загляденье,
Влить сироп из солнца и света.
Намешать бы все краски радуг,
Свежесть гроз и белых туманов,
Сладкий запах созревших яблок
И лугов цветущих медвяных.
Для контраста — немного зноя,
Ледяной воды из колодца,
Тёплый вкус молока парного,
Поцелуй рассветного солнца…
А потом, от души — малины!
И смородины, и клубники!
Истекающей соком сливы,
Спелых вишен, лесной черники!
Добавлять цветов самых разных
И горстями — бутоны розы!
Кружевные листочки мяты
И пьянящий дух сенокоса…
Соловьиный закат в полнеба,
И дорожки лунной сиянье…
Огурец в пупырышках первый,
Разговоры, костры, купанье…
Эх! Открыть бы варенье это
Да в морозный январский вечер
И накинуть память о лете,
Словно яркую шаль, на плечи.
Вспомнить весь этот вкус и запах,
Краски, шорохи, ощущенья,
И позвать друзей своих старых
Просто чаю попить с вареньем.
Про рыбалку!
На плетне с утра, как прежде
Заорали петухи!
Взял я удочку, в надежде
Из леща хлебнуть ухи.
Накопал червей в навозе,
К пастуху прогнал коров…
Вот ведь в заднице занозой —
Этот ёкарный улов!
Эх… насиженное место,
Берег, травка, благодать!
Для прикорму бросил теста,
Закурил и начал ждать.
Поплавок нырнул неслышно,
В мыслях рыба на сто харь!
Но, ядрено коромысло!
Я подсек, а там пескарь.
Я вспылил, поскольку трезвый
И вчерась не пригубил.
Вдруг, трофей мой бесполезный
Грустно, в слух заговорил:
«Отпущай меня Колюня!
Я же вижу, ты не псих.
К зорьке выполню, что сплюну
Три желания твоих!»
Сердце взвизгнуло тальянкой,
Стал я пальцы загибать…
Дай на раз — жену дворянку,
Двор мести, перину стлать!
Дай на два — еще дивчину,
Чтобы тоже ублажать
И опять же, за скотиной
Кто-то должен убирать!
А на три — подай цыганку,
Чтобы в пляс со мной пошла.
Где в селе, какая пьянка
Вместе пела и пила!
Мой пескарь вздохнул и в тину,
Прошептав — ступай домой,
Гадом буду, если кину,
Остальное за тобой!
Дверь толкнул, как в сердце пуля!
Вижу тело — не объять!
Зад один, на паре стульев
И расправлена кровать.
Я друзья не гладиатор,
Я в окно сбежал босой.
Но сберег амортизатор,
От невесты — три в одной!
Я женился сам достойно.
Грядки, куры, рубь к рублю.
Это бык — гульнул и в стойло.
Я ж супружницу люблю!
Гад пескарь, сгустил все краски!
Хочешь ласки? Не плошай!
Верьте в быль, не верьте в сказки.
Ваш Веселко Николай.
По Колюне с Лешкою!
Ты, да я, да мы с тобой,
Сидя на завалинке
Женам сделали отбой,
Миновали спаленки!
Нам любовь? Ни боже мой!
Хочется — не можется…
Вот и делим меж собой
Разных баек множество!
Как старухи дребезжат,
Путь им вредным скатертью…
Как ходили на девчат,
Сколько обрюхатили!
На поляне, да в леске,
Да с гармошкой звонкою!
Эх Коляня, я в тоске,
Пошалить б с девчонкою!
Как задрать бы ей подол,
Повалить на травушку!
Да обмяк кудрявый кол
И стара Любавушка…
На селе, кого ни тронь,
Лишь ехидно окают,
Мол не вспашет старый конь
Борозду глубокую.
Это Коля как сказать,
Как-то на курорте
Смог я поле отпахать
Борозды не спортив!
Може правда, може сон,
Или было… спьяну?
Пулей стрельнул из кальсон
Мой червяк буланный!
Вот тебе и старичок,
Тут тебе и слабый…
Хватит леший, спрячь стручок,
Голосили бабы!
Значит паря, не остыл
Порох в наших дулах.
Не кряхти, бери костыль,
Хоча сводит скулы!
Собирайся старый конь,
Молодец вчерашний,
Водка есть, с тебя гармонь,
Мы еще попашем!
Эх гульнем, душа горит,
Пах гудит что бешеный!
Мир ещё заговорит
О двоих помешаных!
Полно старостью стращать,
Мы идём с гармошкою!
Будут девки горевать
По Колюне с Лешкою!
Княжна и холоп
В облаках Москва колокольная,
Здесь опричники правят суд,
Свита царская, града стольного
Ваську-медника бить ведут!
Палача лицо — дюже злобное,
Был с княгинюшкой, был с княжной…
Место страшное, место лобное,
Сотня плеточек за разбой!
Говорил, де, речи крамольные,
Целовал, любил, миловал.
Пташку глупую, деву вольную
Ночью в спаленку провожал.
Получив сполна что назначили,
Васька вскрикнул, весь занемог,
А бояре-гады судачили:
«В кандалы его и в острог!»
Плачет княженька, убивается,
Искусала все губы в кровь,
А в темнице млад задыхается,
За неравную, за любовь!
Степь широкая, поле-полюшко,
За решеткою спит дозор…
Удавилася с горя-горюшка,
За печаль свою, за позор.
За околицей тес осиновый,
Плотник выправил парный гроб,
И лежали в нем сердцем сильные:
Красна девица и холоп.