Я каждый день пишу стихи тебе,
И строчка новая так много чувств рождает.
Как если бы на темном, пыльном чердаке
Вспыхнул внезапно фонарик…
Во мне любовь порхает бабочкой прекрасной…
Летав, садится на нектарные цветы.
Тебе не кажется, мой мир похож на сказку,
Где главные герои — я и ты…
Судьбы нещадно хлещет плеть
И рвется Ариадны нить…
Дай, Б-же, все преодолеть,
И все, что можно изменить.
Но если мне не побороть
Несчастий вставших на пути,
Дай милости твоей, Г-сподь —
Свой крест смиренно донести
И не роптать под гнетом бед,
И не завидовать другим,
И свой едва заметный свет
Считать бесценно-дорогим.
Петь Алиллую всяким дням,
И как итог прожитых лет
Пошли мне мудрости понять
Что можно изменить, что нет.
Судьбы нещадно хлещет плеть
И рвется Ариадны нить…
Дай, Б-же, все преодолеть,
И все, что можно изменить.
1997 г.
Сколько хлопьев с тех пор,
сколько капель,
сколько малых снежинок в снегу,
сколько крапинок вдавлено в камень,
что лежит на морском берегу,
сколько раз дождик лил по трубе,
сколько раз ветерок этот дунул,
сколько раз о тебе, о тебе,
сколько раз о тебе я подумал!
«Подумаешь тоже работа, —
Беспечное это житье:
Подслушать у музыки что-то
И выдать, шутя, за свое»
(Ахматова А.А.)
Где-то, в голубо-зеленом крае,
Там, где каждый нужен и любим,
Ангелок на скрипочке играет
Нежно-розовым смычком своим.
И по облакам, по водам талым,
Светом звезд, волнующей луны,
Иногда к одной душе усталой
Долетает музыка струны.
И как будто в превышеньи дозы,
Вдруг закружит пьяно голова,
И падут на лист святые слезы,
Превращая музыку в слова.
Ненавидя, возлюбив, страдая
Выльет сердце мир своих стихий…
Если ангел в небесах играет —
Кто-то пишет на земле стихи.
2003 г.
Всего-то — чтоб была свеча,
свеча простая, восковая,
и старомодность вековая
так станет в памяти свежа.
И поспешит твое перо
к той грамоте витиеватой,
разумной и замысловатой,
и ляжет на душу добро.
Уже ты мыслишь о друзьях
все чаще, способом старинным,
и сталактитом стеаринным
займешься с нежностью в глазах.
И Пушкин ласково глядит,
и ночь прошла, и гаснут свечи,
и нежный вкус родимой речи
так чисто губы холодит.
Сперва дитя явилось из потемок
небытия.
В наш узкий круг щенок
был приглашен для счастья.
А котенок
не столько зван был, сколько одинок.
С небес в окно упал птенец воскресший.
В миг волшебства сама зажглась свеча:
к нам шел сверчок, влача нежнейший скрежет,
словно возок с пожитками сверчка.
Так ширился наш круг непостижимый.
Все ль в сборе мы? Не думаю. Едва ль.
Где ты, грядущий новичок родимый?
Верти крылами! Убыстряй педаль!
Покуда вещи движутся в квартиры
по лестнице — мы отойдем и ждем.
Но все ж и мы не так наги и сиры,
чтоб славной вещью не разжился дом.
Останься с нами, кто-нибудь, вошедший!
Ты сам увидишь, как по вечерам
мы возжигаем наш фонарь волшебный.
О смех! О лай! О скрип! О тарарам!
Старейшина в беспечном хороводе.
вполне бесстрашном, если я жива,
проговорюсь моей ночной свободе,
как мне страшна забота старшинства.
Куда уйти? Уйду лицом в ладони.
Стареет пес. Сиротствует тетрадь.
И лишь дитя, все больше молодое,
все больше хочет жить и сострадать.
Давно уже в ангине, только ожил
от жара лоб, так тихо, что почти —
подумало, дитя сказало: — Ежик,
прости меня, за все меня прости.
И впрямь — прости, любая жизнь живая!
Твою, в упор глядящую звезду
не подведу: смертельно убывая,
вернусь, опомнюсь, буду, превзойду.
Витает, вырастая, наша стая,
блистая правом жить и ликовать,
блаженность и блаженство сочетая,
и все это приняв за благодать.
Сверчок и птица остаются дома.
Дитя, собака, бледный кот и я
идем во двор и там непревзойденно
свершаем трюк на ярмарке житья.
Вкривь обходящим лужи и канавы,
несущим мысль про хлеб и молоко,
что нам пустей, что смехотворней славы?
Меж тем она дается нам легко.
Когда сентябрь, тепло, и воздух хлипок,
и все бегут с учений и работ,
нас осыпает золото улыбок
у станции метро «Аэропорт».
Не мешай мне болью насладиться,
Той, что жарче синего огня.
Я готов до смерти с ней сразиться,
Иль она, иль я сгорю до тла.
Обойди меня, когда увидишь,
Если я бреду один понуро.
Знаю, вскоре ты меня забудешь,
Отпустил тебя, живи же с миром.
Не ищи теперь со мною встречи,
Я теперь как будто мрака тень.
Опустились низко мои плечи,
Проклял я рождения свой день.
Дописал поэму жизни этой,
Стал я полон горечи и зла.
Я сожгу несчастий книгу эту,
Не листая, в пламени костра…
Все сотри свои воспоминания,
Позабудь об имени моём.
Я прошу, в час горьких расставаний,
Сердце не пронзай моим пером…
Строки жизни, что писал я кровью,
Нить судьбы связала в узелок.
Бросила с откоса по наклонной,
Покатился жизни всей клубок…
Не спрашивай, зачем унылой думой
Среди забав я часто омрачен,
Зачем на все подъемлю взор угрюмый,
Зачем не мил мне сладкой жизни сон;
Не спрашивай, зачем душой остылой
Я разлюбил веселую любовь
И никого не называю милой —
Кто раз любил, уж не полюбит вновь;
Кто счастье знал, уж не узнает счастья.
На краткий миг блаженство нам дано:
От юности, от нег и сладострастья
Останется уныние одно…
Я верю: я любим; для сердца нужно верить.
Нет, милая моя не может лицемерить;
Все непритворно в ней: желаний томный жар,
Стыдливость робкая, харит бесценный дар,
Нарядов и речей приятная небрежность,
И ласковых имен младенческая нежность.
Взгляни на милую, когда свое чело
Она пред зеркалом цветами окружает,
Играет локоном — и верное стекло
Улыбку, хитрый взор и гордость отражает.
Я с каждым днем отчетливей, сильнее понимаю,
Что я твоя. И без тебя никак. И без тебя я никуда.
Я б за тобой в деревню, в Ярославль, в Село Большое,
Да хоть и в Магадан, уж если по решению суда…
Я объяснила бы отцу, что он мне дорог, но мне надо ехать…
Я бы оставила друзей… без сожаленья поменяла бы субару на коня…
Я бы смогла оставить все, поставить крест на прошлой жизни…
Я б отказалась от всего, от всех… не думая… Если бы ты позвал меня.
Я б не заныла, если будет трудно. И ни в чем тебя не упрекнула.
Делила бы с тобой не только радости, но и печали дни…
Была бы безупречно верной. И до безумия тебя всегда любила.
Вот это было б счастьем… Потому что… по любви.
Мы ТАК давно с тобою не встречались,
Что я уже и не считаю дни с последней встречи…
И вроде забывается… и утихает… Ну, а потом опять
«Хочу к нему!». НЕТ, время ни хрена не лечит!
Я встреч с тобой давно и не ждала —
Уж больно между ними тяжело с собой справляться,
Ведь ты — уехал и забыл. А я всё думаю наедине с собой,
Как хорошо вдвоем. И почему не может это продолжаться…
Сегодня я услышала тебя, и снова перед сном прошу у Бога:
«Ты последи за ним, пожалуйста, пока я далеко,
Мне ничего не нужно — ни любви, ни ласки, ни взаимности,
А просто видеть фотки иногда и знать, что у него всё хорошо».
А люди говорят, что нет любви. Что это глупо и наивно.
И что молитва никого еще не сберегла, не защитила.
А люди говорят про уязвимость. И про слабости любви…
Но если слабость — есть любовь, то в ЧЁМ же сила???
Замер сказочный лес, прорежённый опушками,
над которыми лунная светит медаль.
Спит земля до утра — не разбудишь из пушкина,
и молчит до утра заболоцкая даль.
Ночь на день обменять — не проси, не проси меня,
пусть чернеет загадочно пропасть во ржи…
Спит летучий жуковский на ветви осиновой,
двух крыловых на спинке устало сложив.
Тёплый воздух дрожит предрассветною моросью,
серой змейкой застыл обезлюдевший шлях…
Что-то шепчут во сне пастернаковы поросли,
сонмы диких цветаевых дремлют в полях.
Проползает река вдоль пейзажа неброского
и играет огнями — живыми, как речь.
И её пересечь невозможно без бродского,
всем не знающим бродского — не пересечь.
Всё, что мы не допели, чего не догрезили,
тает в сонном, задумчивом беге планет…
Жизнь пройдёт и останется фактом поэзии.
Смерти, стало быть, нет.
И беспамятства нет.
Я верила в любовь когда-то…
Домой бежала, чтоб к нему…
Но он сказал однажды, что уходит…
И тут… конец! Конец всему…
Я билась, плакала и истерила…
А он ушел тогда… наверное к другой
Я поняла тогда, что нет любви…
А он… мне больше не любимый, не родной…
Я не спала неделями… Не понимала…
Ну как ты мог? Вот так со мной? Ведь это я!
Ведь ты меня любил… Ты говорил, что будешь рядом…
Ты говорил, что не уйдешь… У нас семья…
Я не спала… Только когда реланиум в больнице…
Я потихоньку встала… научилась жить…
Тебя я отпустила словно птицу…
Ошиблись оба мы когда-то, что теперь судить…
Теперь уж не вернуть того, что было…
А наш ребенок то у мамы, то у папы погостит…
У каждого из нас своя судьба теперь… И близкие другие…
Но иногда… вот просто ностальгия по тебе… приходит погрустить…
Каллиграфия ветра, угаданное описание — жизнь…
Здесь мы оборачивались и смотрели как ветер меняет узор сплетений,
Узор разрывов в пробелах отрешенного перехода,
Где мы приходили «сказать всё»…
Если писать строго, то ничего не останется пониманию.
Печаль багряного взрыва вскрывает штрихи…
Закон грамматики тела всегда обещает время.
Кружили лепестки пепла, цвел огонь, таяло на губах слово…
Всего лишь хвала воплощению — эта осень, зима, лето, весна…
Всего лишь мгновение быть.
Все, что сказано, уже восхищалось снегом, листвой, дождем —
Пречистых букв таящая на губах как латынь…
Имя собственное — чья-то собственность,
Где солнце лежит в центре метафор и смотрит, чем это закончится.
Ты — случай! Круг стужи, жалобы льда, испытанное, вопрошенное,
Неуклонно чувственная привычка ветра…
Произнеси себя в себе…
Ничего внутри не отзывается на слово «смерть».
Тело — это образ, размазанный по полотну пейзажа,
Где человек — монолог.
И чем сильнее очарование дыхания вещей, тем ярче образ.
Головокружительный лабиринт,
Святилище поражений образует тебя…
Плывут свечи, оплывают немым свечением…
«Выбирай, чем тебя напоить?» — шепчет Время.
Пятна Роршаха…
Copyright: Эдуард Дэлюж, 2018
Свидетельство о публикации 118042204926