я её не узнал.
она повзрослела и бросила пить,
сменила парфюм и купила другую помаду,
она теперь носит пальто, перестала курить,
она излучает лишь счастье и чистую радость.
она была не одна.
её обнимал мужчина.
он держал её руку, целуя в смеющийся рот.
да и я не один теперь, но, погрязший в рутину,
я всё время ждал. ждал так, как никто не ждёт.
я любил её.
не отдавая в этом отчёт.
я знал её наизусть, посвящал ей стихи,
я ждал, что однажды она передумает и придёт,
но она не пришла.
А я всё ещё помню, как пахли её духи.
А было же то время … что не было рекламы,
И всякие ютубы там, контакты, инстаграмы
Не заключили нас всех вдруг в цифрованные клети;
И к банкам не попали мы в кредитные их сети.
И в комментах не гадили, кому-то моя кости,
Но чаще приходили так друг к другу просто в гости.
И как-то нам жилось легко без лайков отчего-то,
Когда альбом листали свой с аналоговым фото.
Ночами не висели мы до рвоты от онлайна;
Дружили как умели … любили, но реально;
И на пикник в субботу шли гурьбою в перелесок;
Встречаясь — находились … без всяких эсэмэсок.
И пусть не знали сникерсов да джинсов, кока колы,
Зато, ответить за слова учили двор и школа.
И телевизор врал пускай, но грязи или смрада
Не лил, как нынче льёт на нас. А публика и рада!
А суть и смысл лишь в вещах и в их дороговизне;
И жизнь на фейк меняется — на имитатор жизни!
А время то блаженное застыло в прошлом где-то,
Без скайпа, без мобильных … веб-камер, интернета.
Словно с гулом кружащийся смерч,
В пятнах крови повязки на ранах,
Эскадрон пробивается в Керчь,
На корабль уходящий в туманы.
Им не стоит коней торопить,
Хоть и держатся всадники гордо,
Но всё больше уснувших в степи,
И всё меньше оставшихся в сёдлах.
К водопою наперегонки,
Где в овраге ручей говорливый,
Обагрённые кровью клинки
Вытирают о конские гривы.
Пряча раны под потным бельём,
Оглянуться назад не дерзая,
Где шурша в тишине ковылём,
Кони ищут по стонам хозяев.
На востоке полоска видна,
Надо силы собрать уезжая,
Дышит в спину пожаром страна,
И уже не своя, а чужая.
От причалов ползут корабли,
Словно кровью, закатом облиты,
А в степи давит конь ковыли,
Потерявшим подкову копытом.
…
Там привязаны кони уздой к фонарям,
Сделан выбор, поручик, и дался он трудно,
В неизвестность уходим по бурным морям,
Зря наверное мы торопились на судно.
Горяча под рукой рукоять палаша,
Всё, что было — вчера, ничего на сегодня,
В полосе за кормой тонет чья-то душа,
Вместе с верным конём — опоздавшие к сходням.
Остаётся на честь и на верность лимит,
Но не надо пророков, не надо мессии,
Парохода труба надо мною дымит,
Закрывая завесой больную Россию.
Мы ещё на чужбине отплачем по ней,
На чужих берегах в похоронные будни,
Дай нам Бог не стрелять благородных коней,
Не выискивать лица знакомых на судне.
Торопиться не стоит, спеши — не спеши,
Здесь не будет перины, а просто полати,
Где-то там, за кормой, половинка души,
На трёхгранном штыке у кого-то из братьев.
Там ещё выбирают для черни вождей,
Здесь, над мачтой струится туман пеленами,
Гривы волн за кормой, как табун лошадей,
Всё стремятся за нами, стремятся за нами.
…
Пора бы забыть, и уже не жалеть ни о ком,
Отречься от прошлого в жизни приняв перемены,
Тот год високосный скатился змеиным клубком
В холодные воды Парижской, дымящейся Сены.
Тоска по России, в которой не те времена,
И где тот корабль под Андреевским флагом на рее,
В Париже весеннем, цветами торгует княжна,
Букета в корзине фактурно собрать не умея.
Похоже, что в ручках когда-то держала иглу,
И платье заштопано тонко, со вкусом как будто,
А штабс-капитан оставляет цветы на углу,
Чтоб можно продать эти розы ещё раз кому-то.
На тумбе бумажки почти что прозрачны на свет:
— Ищу сослуживцев, на фронте командовал ротой.
— Владеет французским, непьющий, военный, корнет,
Умеет шофёром, но ищет любую работу.
Ещё поднимается где-то Андреевский флаг,
И горны играют, встречая французские зори,
А там, на востоке, уже заселяют ГУЛАГ,
И строят ограды скрывая от всех лепрозорий.
Висит над страною махорочный, жёлтый налёт,
И блекнут цвета, в серой жизни, на лицах, в одежде,
Россия жива, и она никогда не умрёт,
Но в ней не бывать благородству такому как прежде.
…
Ещё темно, на Сен — Жермен — де — Пре
Готовят кофе и пекут батоны,
Течёт в прохладном воздухе амбре,
Ванильных нот на памятник Дантону.
Над мусорным контейнером пожар,
Горит бумага — старая газета,
А на углу задумчивый клошар
Похож на загулявшего поэта.
Кафе «Де Флор», кюре сосёт винцо,
Манкируя своим духовным саном,
И женщины скуластое лицо
Над чашкой кофе с тёплым круасаном.
Простой костюм, вельветовый берет,
Блузон с большим, широким, пышным бантом,
Не торопясь, пассажем «Сент Андре»
Сюда идут поэты, музыканты.
Для женщины наверное престиж,
Просиживать с художниками днями,
Врастая в этот ветренный Париж
Славянскими надёжными корнями.
Но что-то ей покоя не даёт,
Она как будто сжатая пружина.
Сегодня ожидается полёт,
К Парижу недоверчивых снежинок.
Сливаясь вместе, замедляя бег,
Когорта туч спускается всё ниже.
Славянка ждёт, когда закружит снег,
Нормальный снег над чувственным Парижем.
Над Радужным август,
туманная ночь кружит.
Мы говорим, перебивая друг дружку-
ой! Как долго мы дружим!
Все как всегда —
друзья, города разные…
Только сегодня…
Вот это да! -
ПРАЗДНИК!
Вчера за столиком кафе
беседа наша проходила.
Подруга Ленка под шафе
мне мой диагноз подтвердила:
любовь — болезнь.
Ее боюсь,
вообще боюсь болеть! Панически!
Несу с собою этот груз.
К тому же он теперь-хронический!
Сегодня у солнца мелькнуло во взгляде
Предчувствие, что собираются где-то
С корзинками тёти и вёдрами дяди
На кухнях по банкам закатывать лето.
Что дальше придётся в остывшем вагоне
Трястись дотемна. Как обидно и странно.
Остаться бы на августовском перроне,
Нащупав у времени пломбу стоп-крана.
Но всё неизбежно. Лимонная долька
И чай приходящим. Ушедших — отпустим.
Рассвет и закат отличаются только
Едва уловимыми нотками грусти.
Скорей, скорей, подай мне руку…
Возьми ее, не отпускай.
Забудь про горе и разлуку,
Я буду лишь с тобой, ты знай!
Доверь мне все свои секреты,
Нырни поглубже в омут мой…
Мы вскроем бывшие запреты,
И будет только лишь покой.
Ничто не будет нас терзать,
Никто не смеет потревожить.
Никто не будет больше знать,
Как ходит дрожь по моей коже…
Лишь только ты узнаешь тайну,
Я расскажу тебе секрет.
Тебя люблю я неслучайно,
Ты в темноте мне даришь свет…
Как хорошо быть равнодушным!
И не страдая ни о ком,
Быть вот таким- бездушным,
Но все-все чувствовать при том…
В век губастеньких и сисястых
сохрани меня, огради
от нелепости — множить счастье
на четвёртый размер груди,
присягать сетевым иконам,
обживающим новый храм,
где напичканный силиконом
бог гламура трещит по швам.
И архангел с ушами зайки,
приглашает на страшный суд,
конвертируя души в лайки
по цене мировых валют.
Что им честь
и моральный кодекс,
если главное выйти в топ.
В ход идут и сердечный ботокс,
и для грешников фотошоп.
Грим души —
цифровая ретушь.
Устраняешь любой изъян —
и святошей въезжаешь в Вечность,
не забыв «сообщить друзьям»…
Там, «за гранью» всё тот же рейтинг —
современный вполне расклад,
где активно пиарят черти
пятизвёздочный личный ад.
Но теперь активатор боли —
не кипящая смоль котлов,
а толпа шелудивых троллей,
жалко блеющих из кустов…
Бес в купальнике правит балом,
маскируя умело зло,
иллюзорную сущность баллов
переводит шутя в бабло…
Чудеса сетевой накрутки,
безобидный рекламный трюк —
и глядишь,
вот уж бабы-утки
табунами летят на юг…
Это в общем не плохо, братцы, —
силикон в буферах хорош…
Жаль, что души утиной расы
так же лихо идут под нож.
И пластический пыл хирурга
больше тянет на бизнес-план,
демоническим демиургом
отупляющий Инстаграм…
Деньги капают…
и прекрасно!
Ну, а лет через сорок пусть
сменит эру принцесс губастых
век утиных смешных бабусь —
у которых тату под майкой
и всё тот же гламурный понт…
Жаль, что пенсии тоже в лайках
выдаёт пенсионный фонд.
И всё яростней глючит сервер.
Бабы-утки линяют в кур,
и летят табуном на север
в белых тапочках от кутюр.
Я приду, заглушив в сердце плач,
Ты с улыбкою меня встреть.
Потому что сказал мне врач:
«Нужно нервы свои беречь.»
Не прогонишь меня ты прочь.
Не придется и мне хитрить,
Чтоб отправится с тобой в ночь,
Не в холодные октябри.
Я останусь, но не засну,
Пусть уставшая и нет сил.
Вспомним первую нашу весну,
Как любовью меня пьянил…
Через годы к тебе напрямик
Я иду. Жди меня, держись.
Я приду, будто бы на миг,
Чтоб остаться ещё на жизнь!
И снова тени к ночи выгорают.
И закон никак мне сломать нельзя,
Что хожу каждый день по опасному краю,
По дорогам, ведущим меня до тебя.
И менять свой маршрут я не собираюсь,
Он заложен в память на тысячи лет.
Ничего на свете не испугаюсь,
Кроме фразы: «Его там нет.»
Опять кончилось тем, чем мы начинали.
Забываются реплики грустных сцен.
И пока с тобой к берегу мы не причалим,
Буду я возвращать этот знаковый день.
Оставляю тебе стихи,
Чтоб читал и внимательно слушал.
Собираю в них наши грехи,
Отдавая, как прежде, душу.
Оставляю тебе себя,
Чтоб берег, как зеницу ока.
Безгранично меня любя,
Ограждая от злого рока.
Оставляю тебе слова,
Что сама сказать не сумела.
Оставляю себя навсегда,
Чтобы ночью тебе я пела.
Надобно, в общем учиться,
Чтоб, как-то, так, построже,
Конкретней, нужна, релаксация,
Ну, и от мыслей, тоже…
Как же так, вот потеха,
Ведь, чтобы мне расслабиться,
Я просто, волей-неволей,
Где-то должна, представиться,
Что-то, себе, придумать,
Где-то, вообразить…
Как отдохнуть тут, от мыслей,
Вот бы, мне, сообразить…
Нате — сиди, и думай,
Тоже, мне, релаксация,
Может, дать взятку, мозгам,
Или, пройду, по акции,
Первый совет — за деньги,
Ну, а второй — за так,
Вот, вам, и вся релаксация,
В грош, ценой, а не в пятак…
Цветёт Берёза у окна
Пустила ветви вниз,
Взгляни ты лишь из далека
Ты только оглянись.
Она нежна, скромна, ленива
На против дома моего,
Стоит Берёза безобидно
Склонив все ветви на окно.
…ВДОХНОВЕНИЕ…
…Когда в молчании своем
слышим стихов «сердцебиение»,
здесь провиденье не причём,
то бьётся в сердце — ВДОХНОВЕНИЕ!..
(ЮрийВУ)