Листаю осень, слушаю дожди,
Минувший август крошится в карманах.
А окна ловят белые туманы,
Как будто это небо шлёт им манну,
И сплин спешит господствовать в груди.
Ещё пылится тёплое пальто,
Мне налегке шагать намного проще.
Сентябрь крадётся медленно, на ощупь,
Аллеи, парки, городская площадь
Сдаются в плен метели золотой.
А в полночь звёзды, отраженье нас,
Стихами ворожат, тоску стирая.
И постигаю я границы рая,
Люблю, а не в любовь с тобой играю,
Ищу пути к тебе за разом раз.
Copyright: Инна Шаломович, 2018
Свидетельство о публикации 118083104892
Люблю его, когда, сердит,
Он поле ржи задёрнет флёром
Иль нежным лётом бороздит
Волну по розовым озёрам;
Когда грозит он кораблю
И паруса свивает в жгутья;
И шум зелёный я люблю,
И облаков люблю лоскутья…
Но мне милей в глуши садов
Тот ветер тёплый и игривый,
Что хлещет жгучею крапивой
По шапкам розовых дедов.
Вы умрете, стебли трав,
Вы вершинами встречались,
В легком ветре вы качались,
Но, блаженства не видав,
Вы умрете, стебли трав.
В роще шелест, шорох, свист
Тихий, ровный, заглушенный,
Отдаленно-приближенный.
Умирает каждый лист,
В роще шелест, шорох, свист.
Сонно падают листы,
Смутно шепчутся вершины,
И березы, и осины.
С измененной высоты
Сонно падают листы.
Вечерний лес ещё не спит.
Луна восходит яркая.
И где-то дерево скрипит,
Как старый ворон каркая.
Всё этой ночью хочет петь.
А неспособным к пению
Осталось гнуться да скрипеть,
Встречая ночь весеннюю.
Природа — некий храм,
где от живых колонн
Обрывки смутных фраз
исходят временами;
Как в чаще символов
мы бродим в этом храме.
И взглядом родственным
глядит на смертных он.
Подобно голосам
на дальнем расстоянье,
Когда их стройный хор
един, как тень и свет,
Перекликаются:
звук, запах, форма, цвет,
Глубокий, темный смысл
обретшие в слиянье.
Есть запах чистоты,
он зелен, точно сад,
Как плоть ребенка свеж,
как зов свирели нежен;
Другие — царственны,
в них роскошь и разврат,
Для них границы нет,
их зыбкий мир безбрежен, —
Там мускус и бензой,
там нард и фимиам,
Восторг ума и чувств
дают изведать нам.
Вечерний звон у стен монастыря,
Как некий благовест самой природы…
И бледный лик в померкнувшие воды
Склоняет сизокрылая заря.
Над дальним лугом белые челны
Нездешние сопровождают тени…
Час горьких дум, о, час разуверений
При свете возникающей луны.
Ревёт гроза, дымятся тучи
Над тёмной бездною морской,
И хлещут пеною кипучей,
Толпяся, волны меж собой.
Вкруг скал огнистой лентой вьётся
Печальной молнии змея,
Стихий тревожный рой мятётся —
И здесь стою недвижим я.
Стою — ужель тому ужасно
Стремленье всех надземных сил,
Кто в жизни чувствовал напрасно
И жизнию обманут был?
Вокруг кого, сей яд сердечный,
Вились сужденья клеветы,
Как вкруг скалы остроконечной,
Губитель-пламень, вьёшься ты?
О нет! — летай, огонь воздушный,
Свистите, ветры, над главой;
Я здесь, холодный, равнодушный,
И трепет не знаком со мной
Когда минует день и освещение
Природа выбирает не сама,
Осенних рощ большие помещения
Стоят на воздухе, как чистые дома.
В них ястребы живут, вороны в них ночуют,
И облака вверху, как призраки, кочуют.
Осенних листьев ссохлось вещество
И землю всю устлало. В отдалении
На четырех ногах большое существо
Идет, мыча, в туманное селение.
Бык, бык! Ужели больше ты не царь?
Кленовый лист напоминает нам янтарь.
Дух Осени, дай силу мне владеть пером!
В строенье воздуха — присутствие алмаза.
Бык скрылся за углом,
И солнечная масса
Туманным шаром над землей висит,
И край земли, мерцая, кровенит.
Вращая круглым глазом из-под век,
Летит внизу большая птица.
В ее движенье чувствуется человек.
По крайней мере, он таится
В своем зародыше меж двух широких крыл.
Жук домик между листьев приоткрыл.
Архитектура Осени. Расположенье в ней
Воздушного пространства, рощи, речки,
Расположение животных и людей,
Когда летят по воздуху колечки
И завитушки листьев, и особый свет, —
Вот то, что выберем среди других примет.
Жук домик между листьев приоткрыл
И рожки выставив, выглядывает,
Жук разных корешков себе нарыл
И в кучку складывает,
Потом трубит в свой маленький рожок
И вновь скрывается, как маленький божок.
Но вот приходит вечер. Все, что было чистым,
Пространственным, светящимся, сухим, —
Все стало серым, неприятным, мглистым,
Неразличимым. Ветер гонит дым,
Вращает воздух, листья валит ворохом
И верх земли взрывает порохом.
И вся природа начинает леденеть.
Лист клена, словно медь,
Звенит, ударившись о маленький сучок.
И мы должны понять, что это есть значок,
Который посылает нам природа,
Вступившая в другое время года.
а мне бы, мне бы, мне бы
подняться б птицей в небо,
чтоб облака потрогать,
попробовать на вкус.
а мне бы, мне бы, мне бы
достать бы с были небыль
и позабыть дорогу,
которой ходит грусть.
отдаться б мне бы, мне бы
безумству на потребу,
моралям вопреки всем
и разуму на зло …
… ах, я бы, я бы, я бы
тогда б любил сентябрь и,
в памяти застрявшее,
заветное число. …
Ни злом, ни враждою кровавой
Доныне затмить не могли
Мы неба чертог величавый
И прелесть цветущей земли.
Нас прежнею лаской встречают
Долины, цветы и ручьи,
И звезды все так же сияют,
О том же поют соловьи.
Не ведает нашей кручины
Могучий, таинственный лес,
И нет ни единой морщины
На ясной лазури небес.
Лето жаркое входит в бордовую осень,
Забирая с собою тепло и прозрачную синь,
Месяц девять местами меняется с месяцем восемь,
И срывает зелёные платья у клёна, берёз и осин.
Лето красное жаром своим одурманив,
Обласкав поцелуями тело от ног до волос,
Как искусный любовник на память отметки оставив,
По- английски ушло, и повис безответный вопрос.
Лето яркое сменится дождиком — плаксой,
Без тепла и цветов замерзают кусочки души,
Бабьим летом откупится осень разменною таксой,
И оставит природу надолго в туманной глуши.
Лето жаркое входит в бордовую осень,
Отдавая остатки любви, чтоб хватило на год,
Лето пылкое, страстное кончилось с месяцем восемь,
Осеняя крестами от всех непогод и невзгод.
«Каждый перед совестью, знать, из вас, не чист! --
Обратился к пастве вдруг так евангелист --
Если в храм спешите, значит в том нужда!
Видимо, грешите в чём-то вы всегда!
Плох и безобразен грех, так же, как другой.
Брат Уильям, прав ли я? Согласись со мной --
Все -- в одном повинны -- врать, что воровать!»
Стал моленник Уильям головой кивать.
«Прелюбодеяние, что убийство — грех!
Правда ль, сестра Джулия? Подтверди… для всех!»
От, сестра попала! (Грешница, видать).
«Я ж не убивала, мне о том не знать!»
Меня бессонница замучила,
Всю ночь сижу смотрю в окно.
По незначительному случаю
Налью в пустой бокал вино.
Опять придут воспоминания,
Нахлынут тёплою волной,
Все наши тайны и признания
Помчатся долгой чередой.
Как было радостно и весело,
В глазах бескрайняя любовь.
А нынче осень дождь развесила,
И от бессилья стынет кровь.
Деревья опадают золотом,
И голове пусть ерунда,
Но я твержу лишь страстным шепотом,
Что буду ждать его всегда.
Я развяжу… мешочек с кофе…
В него я руку опущу…
Глаза прикрою…
Посижу тихонько…
Быть может тихо погрущу…
Проблемы все и сожаленья…
Текут сквозь пальцы…
К зёрнам вниз…
И измельчив немного кофе…
Исполню свой любой каприз))
Перемолов с зерном проблемы…
Напиток чудный заварю…
Тихонько выпью…
И Вселенной…
Желанья все проговорю…
И завяжу опять мешочек…
И нет проблем… Забуду их…
Лишь сладкий аромат фиалок…
Растает на губах моих.
..Мы старимся быстрее, чем хотим. Вдруг некуда становится податься, и кожа превращается в хитин, на теле образуя твердый панцирь.
В плену железных рук и твёрдых спин, мы ищем сотни способов согреться, забыв о том, что между рёбер спит живое, а не каменное сердце. Но посреди больного февраля, где холод стёк на стекла витражами, мы каждый раз играем по ролям и пир среди зимы изображаем.
И зубы наши — вострые мечи, и губы на морозе индевеют. Любой, кто жизни будет нас учить, немедленно поплатится своею.
Нам в клетках из металла благодать, броня на нас — могильная ограда, мы вынуждены скалиться и рвать, а большего давно уже не надо.
В шеренгах отчеканивая шаг, мы яро подавляем приступ лени, хотя за нас и так всё совершат — и подвиги, и даже преступленья…
Однако всё равно найдется тот, кто без щита пройдет сквозь поле боя. И
этот откровенный моветон покажется вдруг правильным до боли, и молча мы начнём сдирать броню, и кожа быть железной перестанет. Я в глубине души похороню свои доспехи из дамасской стали. И
белые цветы на месте лат, как символ перемирия возлягут. Пускай во всю поют колокола про нашу юность, глупость и отвагу. В футляре жить приятно и легко, но мы и без оков отлично спляшем, покуда заключительный аккорд не зазвучал в печальной песне нашей.
Устроим танцы в мёртвом феврале, абсурда и безумия на грани,
Впервые после долгих зимних лет вдруг заново друг друга обретая…