Выбирается детёныш из неволи,
Жадно пьёт и молоко, и воду.
По своей, по собственной он воле
Выбирает эту мнимую свободу.
А вокруг растянет кто-то сети,
Разольются реки - все без брода!
Нелегко прожить на белом свете
В теле, человеческой природы.
Хочется, чтоб жизнь была на блюдце,
На тарелке с голубой каёмкой.
И не хочется хоть в чём-то обмануться
В этой жизни, бесконечно ёмкой.
Не стоять нам долго на распутье,
Не читать те каменные плиты.
Всё пытаемся кого-то обмануть мы,
И наказы чьи-то позабыты.
Вязнут каблуки в болотной жиже
И неважно, что предупреждали!
Может, мы опустимся всё ниже,
Важно, чтобы нас не осуждали:
Очень трудно отыскать ответа,
Глядя в жизнь сквозь розовые стёкла.
Но нельзя идти во тьме без света,
Без которого она совсем поблёкла.
Пусть, во тьме, короче ум и юбки,
И надежды все довольно зыбки -
Не нужны чужие нам поступки,
Лишь свои жестокие ошибки!
Нам дают советы очень робко,
Мы же к ним относимся предвзято…
В закутке - картонная коробка,
В ней слепые тычутся котята.
Доказать ли что упрямым особям,
Что пытаются ума себе нажить?! -
Просто человек таким вот способом
Обречён на свете белом жить!
Каждый день, как яблоня в обрезке,
И расти, расти, расти, расти…
На каком-то жизненном отрезке
Медоносом снова зацвести!
- Фантастику любишь, никогда бы не подумала.
- Почему?
- С возрастом люди должны становиться реалистами.
- Это трудно…
Кто в мир надежд ворота отворит?
Пустынный пляж., из ваты облака…
А в синем небе красный шар парит,
И отпустила его - детская рука.
Сомненья… ни минуточки одной!
Скользит из рук тонюсенькая нить,
И смотрит вслед доверчиво-родной
Наивный взгляд. (Чего греха таить?).
А шар летит в заоблачную даль,
Парит на безымянной высоте.
И мне его немного будет жаль,
Но есть надежда в сердца полноте…
Уж слился с синевою красный прах -
Растаявшего шарика полёт.
И в мир надежд, с улыбкой на устах,
Ребёнок нам калитку отопрёт…
Всё проходит, всё отходит,
Развевается, как дым;
И в мечтаньях о свободе
Улыбаясь отгорим.
Есть женщины. которые выглядят так, что уступить место… становится жгучим желанием.
Цель «инфотехнологов» - вывести из землян новую породу человека, «человека виртуального». «Хомо виртуалис» будет смотреть на белый снег, но говорить, что вокруг черным-черно, потому что об этом ему сказали по телевизору. «Хомо виртуалис» должен верить не своим глазам, а электронному «ящику».
Сейчас Россия служит полигоном для управления человечьей массой с помощью ИТ. Помню, как «свободная пресса» погрузила в саморазрушительный психоз весь Советский Союз. В 1990 рыжий еврей Лазарь Шестаков, сидевший от радио «Эхо Москвы» в Вильнюсе, орал в микрофон - вот идут советские танки давить прибалтийскую демократию! Где мой противогаз? Хотя никаких танков и в помине не было. С тех пор приемы стали тоньше, но суть «промывки мозгов» не изменилась.
Эти способы идиотизирования людей сегодня умело дополняются кровавыми спектаклями. Надо сделать героя из полного ничтожества - и вот ради информационного повода, ради придания остроты телевизионной кампании на воздух поднимаются дома с сотнями спящих людей, и камеры показывают то, как из груд щебня извлекают изуродованные куски человечьего мяса. А потом начинается специально отложенная, «законсервированная» война - очередной повод для того, чтобы раздуваемая фигура могла трещать патриотическими и воинственными фразами, мотаться по войскам и раздавать награды. Так, чтобы быдло проголосовало за эту фигуру. Подождите - завтра в этих информационных кампаниях ради «оживляжа» не только дома взрываться будут. Есть еще и самолеты, и ядерные реакторы, и химические фабрики. Все они могут стать «реквизитами» страшного спектакля - борьбы за власть и огромные богатства, в которых можно жертвовать жизнями тысяч людишек.
Наши профессионалы из спецслужб говорят: все это только малая часть возможностей ИТ. Управлять сознанием людей можно и на уровне подсознания, внушая массе нужные мысли и чувства. Например, с помощью особого набора слов, интонаций, пауз, мелькающих телезаставок, где в быстром чередовании картинок можно заложить такие, которые либо скрыто загипнотизируют зрителей, либо - а есть такие свето-геометрические сочетания - выключат критическое и логическое мышление. (Вспомните скандал 1998 г. в Японии, где вспышки глаз мультипликационного героя, Покемона, привели к массовым случаям истерик и потерь сознания.) Можно посадить диктора на фоне из мелькающих телемониторов и на них показывать зомбирующие картинки, и во время выпуска новостей зритель получит порцию программирующей его поведение информации. Можно наложить на музыку в телерадиопрограммах замедленную запись какого-то гипнотизирующего сообщения. Скажем, «Русские и сербы - грязные убийцы». Или «Завтра такая-то валюта девальвируется - покупайте доллары». При этом само сообщение будет выглядеть лишь шумовым фоном, но мозг его все равно воспримет. И не только через телевизор, но и через компьютеры можно делать то же самое.
Реальный мир для нынешней двуногой особи заменяется электронным миражом. Быдло голосует так, как скажет телевизор. Быдло не верит даже очевидному, пока это не покажут по «ящику». Быдло воспринимает телеведущих как родственников или как носителей высшей мудрости. Еще немного - и телевидение сможет объявить о том, что Земля - это плоский диск, стоящий на трех слонах, а Солнце - это фонарь, ездящий по хрустальному своду небес. И сотни миллионов идиотов будут верить этому свято и нерушимо, вмиг забыв и о космических полетах, и о школьных учебниках, и о трудах поколений ученых, о сотнях лет их подвигов и жертв во имя знаний. Самое дикое невежество может быть установлено за какие-то год-два, и тонкий налет цивилизованности окажется начисто содранным с миллионов душ. Еще немного - и по мановению телевидения толпы людей будут бросаться в пропасть, словно стада грызунов-леммингов.
Одинокий фонарщик фонари, как костры зажигает.
Заправляет их светом, чтобы ночью углы осветить…
Чтобы тот, кто в полУночный час своё прожигает,
Мог увидеть воочию: жизнь так легко прокутить!
Может, просто не спится, а, может быть, душат печали -
После выхода «в свет «будет легче немного уснуть…
Чтобы Муза к кому-то пришла, сбросив на пол и шёлк, и вуали -
Огонёк фонаря в полутьме постарается ярче блеснуть.
Чтобы тот баламут, что сегодня замыслил худое,
Передумал вершителем быть чьих-то судеб и бед -
Светит ярко фонарь и сравняться желает с звездою,
Чтобы люди могли дотянуться до личных побед.
Ну, а что же фонарщик? Тяжела ль ему эта забота?
Он выходит, один на один, побороться со мраком и тьмой…
Так, в служении людям видит просто свою он работу,
Ведь с концом ЭТОЙ ночи не кончится цикл земной!..
Встарь, во время оно,
В сказочном краю
Пробирался конный
Степью да репью.
Он спешил на сечу,
А в степной пыли
Темный лес навстречу
Вырастал вдали.
Ныло ретивое,
На сердце скребло:
Бойся водопоя,
Подтяни седло.
Не послушал конный
И во весь опор
Залетел с разгону
На лесной бугор.
Повернул с кургана,
Въехал в суходол,
Миновал поляну,
Гору перешел.
И забрел в ложбину
И лесной тропой
Вышел на звериный
След и водопой.
И глухой к призыву,
И не вняв чутью,
Свел коня с обрыва
Попоить к ручью.
У ручья пещера,
Пред пещерой - брод.
Как бы пламя серы
Озаряло вход.
И в дыму багровом,
Застилавшем взор,
Отдаленным зовом
Огласился бор.
И тогда оврагом,
Вздрогнув, напрямик
Тронул конным шагом
На призывный крик.
И увидел конный,
И приник к копью,
Голову дракона,
Хвост и чешую.
Пламенем из зева
Рассеивал он свет,
В три кольца вкруг девы
Обмотав хребет.
Туловище змея,
Как концом бича,
Поводило шеей
У ее плеча.
Той страны обычай
Пленницу-красу
Отдавал в добычу
Чудищу в лесу.
Края населенье
Хижины свои
Выкупало пеней
Этой от змеи.
Змей обвил ей руку
И оплел гортань,
Получив на муку
В жертву эту дань.
Посмотрел с мольбою
Всадник в высь небес
И копье для боя
Взял наперевес.
Сомкнутые веки.
Выси. Облака.
Воды. Броды. Реки.
Годы и века.
Конный в шлеме сбитом,
Сшибленный в бою.
Верный конь, копытом
Топчущий змею.
Конь и труп дракона
Рядом на песке.
В обмороке конный,
Дева в столбняке.
Светел свод полдневный,
Синева нежна.
Кто она? Царевна?
Дочь земли? Княжна?
То в избытке счастья
Слезы в три ручья,
То душа во власти
Сна и забытья.
То возврат здоровья,
То недвижность жил
От потери крови
И упадка сил.
Но сердца их бьются.
То она, то он Силятся очнуться
И впадают в сон.
Сомкнутые веки.
Выси. Облака.
Воды. Броды. Реки.
Годы и века.
- Когда тебе дурно, всегда ешь занозы, - сказал Король, усиленно работая челюстями. - Другого такого средства не сыщешь!
- Правда? - усомнилась Алиса. - Можно ведь брызнуть холодной водой или дать понюхать нашатырю. Это лучше, чем занозы!
- Знаю, знаю, - отвечал Король. - Но я ведь сказал: «Другого такого средства не сыщешь!» Другого, а не лучше!
Не томи, не терзай моё сердце, кручинушка.
Не пытайся разбить драгоценный сосуд.
Пока радуют глаз тополя, да рябинушка --
Вот они то меня от напастей спасут!
Да ещё лебединая белая стая:
Про любовь гоготанье и вальс на воде;
Да подснежник лесной, из-под снега растая -
Не дадут мне пропасть в накатившей беде.
Сердце лучше заполнить золотыми закатами,
Чтоб потом их разлить по всем ранам души.
Не спеши ты, кручина, со своими утратами
И сломать пополам ты меня не спеши.
Я сильна своей слабостью к прелестям мира,
И наполнить сумела ими сердце по край.
Так играй же, играй ты, кручинушки лира,
Только струны свои об меня не сломай!
Комбриг Громов пил чай быстрыми глотками, обжигаясь. Лицо его было скорбно, будто у обиженного ребенка.
- Я ничего не понимаю, Павел, - говорил он, - я два дня его речь с карандашом читал. И что же? Я работал в подполье, я дрался с Колчаком - вон
две дыры в груди. А теперь? Допуск частной собственности и капитализм! И кто же это говорит?! Это же Ленин говорит, Павел!
Постышев рассеянно слушал Громова, смотрел в большое итальянское окно и молча, тяжело затягиваясь, курил. Папиросу рвало красными искрами,
сжимало, бумага желтела и прожигалась изнутри черно красными кружочками, будто взрывчиками. В кабинете плавал слоистый фиолетовый дым. В двух
пепельницах высились горы окурков.
- Значит, все двадцать лет борьбы впустую?! Значит, каторга девятьсот третьего года псу под хвост?! Девятьсот пятый к черту?! Значит, прощай,
революция?! И кто это провозгласил с трибуны съезда, Павел?! Ленин! Да я ж лучше еще десять лет с пустым брюхом прохожу, чем буржуя терпеть! Э,
чего там говорить…
- Говорить есть чего. Ты в партии двадцать лет, ты у нее ничего не просил, потому как ты ее солдат. Мы с тобой не в счет. А рабочий, который
бросил станок? А мужик, что от земли ушел? Зачем? Во имя лучшей жизни он все бросил.
- Так он же свободу получил!
- Голодной свободе грош цена. На голодной свободе тираны рождаются. Да и не свобода это, если она голодная, а рабство навыворот.
Да и не свобода это, если она голодная, а рабство навыворот.
- И слово какое пузатое - нэп! Теперь в каждом хозяйчик проснется… И вместо того чтобы его по шапке, - наоборот, гладь его, сучару, по головке.
Развратят народ, погубят.
Постышев поднялся. Длинный, худой, нескладный.
- А ты зачем? - взорвался он. - Партбилет в кармане носить? Охать да ахать, если непонятно? А вот ты смоги так, чтоб рабочий на твоем заводе жил
лучше, чем на фабрике у буржуя! Смоги! Воевать выучился, а вот теперь торговать выучись. Строить! Хозяйствовать! Не научимся - сомнут. Вот что
Ленин сказал! Ишь герой - в атаку поднимать. Не гордись - обязан! А ты за прилавок стань! Что? Не нравится белый фартук? Ты чистый, а торговец
не чистый? Не с руки тебе торговать, да? Не коммунизм это, да? А что ж такое тогда феодализм? Феодал - он тоже одни турниры да войны уважал, а строитель с торговцем для него вовсе не люди. Смотри, Громов, феодалом станешь. Это я серьезно тебе говорю. Я вот тебя в гормилицию с такими
настроениями пошлю, там голодуха, я посмотрю, как тебя на тачке вывезут с твоей ортодоксальностью. Имей в виду - ортодокс иногда хуже врага
может стать.
После долгой тяжелой паузы Громов ответил:
- Нет, Павел. Не понять мне этого.
- А ты подумай. Не поймешь - клади партбилет, так честно будет.
- Партбилет я тебе не положу, он мне заместо сердца. А драться стану.
- Это валяй. Тут я тебе мешать не могу. Только с кем драться собираешься? С Лениным? Слаб.
- Ни в одной столице мира нет такого уютного и красивого Лобного места, как в Москве. Знаете, что такое Лобное место? Здесь рубили головы. Заметьте: о жестокостях в истории Российского государства написаны тома, но за все время Иоанна Грозного и Петра Великого народу было казнено меньше, чем вы у себя в Париже перекокошили гугенотов в одну лишь ночь, - продолжал Никандров. - Мы жестокостями пугаем, а на самом деле добры. Вы, просвещенные европейцы, - о жестокостях помалкиваете, но ведь жестоки были - отсюда и пришли к демократии. Это ж только в России было возможно, чтобы Засулич стреляла в генерала полиции, а ее бы оправдывал государев суд… Мы - евразийцы! Сначала с нас татарва брала дань и насильничала наших матерей - отсюда у нас столько татарских фамилий: Баскаковы, Ямщиковы, Ясаковы; отсюда и наш матерный перезвон, столь импонирующий Западу, который выше поминания задницы во гневе не поднимается. А потом этим великим народом, ходившим из варяг в греки, стали править немецкие царьки. Ни один народ в мире не был так незлобив и занятен в оценке своей истории, как мой: глядите, Бородин пишет оперу «Князь Игорь», где оккупант Кончак выведен человеком, полным благородства, доброты и силы. И это не умаляет духовной красоты Игоря, а наоборот! Или Пушкина возьмите… На государя эпиграммы писал, ходил под неусыпным контролем жандармов, с декабристами братался, а первым восславил подавление революционного восстания поляков… Отчего? Оттого, что каждый у нас - сфинкс и предугадать, куда дело пойдет дальше, - совершенно невозможно и опасно.
- Почему опасно?
- Потому что каждое угадывание предполагает создание встречной концепции. А ну - не совпадет? А концепция уже выстроена? А Россия очередной финт выкинула? Тогда что? Тогда вы сразу хватаетесь за свои цеппелины, большие Берты и газы, будьте вы трижды неладны…
- Я понимаю вашу ненависть к своему народу - это бывает, но при чем здесь мы? Отчего вы и нас проклинаете?
- Ну вот видите, как нам трудно говорить… Я свой народ люблю и за него готов жизнь отдать. А вас я не проклинаю: это идиом у нас такой - фразеологический, эмоциональный, какой хотите, - но лишь идиом. Русский интеллигент Париж ценит больше француза, да и Рабле с Бальзаком знает куда как лучше, чем ваш интеллигент, не в обиду будь сказано.
- Действительно, понять вас трудно. Но, с другой стороны, Достоевского мы понимали. Не сердитесь: может быть, уровень понимания литератора возрастает соответственно таланту?
- Тогда отчего же вы в Пушкине ни бельмеса? В Лермонтове? В Лескове? Мне кажется, Европа эгоистически выборочна в оценке российских талантов: то, что влазит в ваши привычные мерки, поражает вас: «Глядите, что могут эти русские!» Я временами боялся и думать: «А ну, родись Гоголь не в России - его б мир и не узнал вовсе». А вот Пушкин в ваши мерки не влазит. Только его запихнешь в рамки революционера, он выступает царедворцем; только-только управишься с высокой его любовью к Натали - так нет же, нате вам, пожалуйста, - лезет ерническая строчка в дневнике о том, что угрохал Анну Керн…
- А не кажется ли вам, что большевики замахнулись не столько на социальный, сколько на национальный уклад?
- Это вы к тому, что среди комиссаров много жидовни?
- По-моему, комиссаров возглавляет русский Ленин…
- Пардон, вы сами-то…
- Француз, француз… Нос горбат не по причине вкрапления иудейской крови; просто я из Гаскони… Мы там все тяготеем к путешествиям и политике. Любим, конечно, и женщин, но политику больше.
- Если вы политик, то ответьте мне: когда ваши лидеры помогут России?
- Вы имеете в виду белых эмигрантов и внутреннюю оппозицию? Им помогать не станут - помогают только реальной силе.
- Значит, никаких надежд?
- Почему… Политике чужды категорические меры; это не любовь, где возможен полный разрыв.
- В таком случае политика представляется мне браком двух заклятых врагов.
- Вы близки к истине… И дело не в нашей капитуляции перед большевиками: просто-напросто мир мал, а Россия так велика, что без нее нормальная жизнедеятельность планеты невозможна.
- Вы сочувствуете большевизму?
- Большевики лишили мою семью средств к существованию, аннулировав долги царской администрации. Мой брат, отец троих детей, застрелился - он вложил все свои сбережения в русский заем… Но я ненавижу не большевиков; я ненавижу слепцов в политике.
- Погодите, милый француз, вернем мы вам долги. Народ прозреет, и все станет на свои места…
- А как быть с народом, который безмолвствует?..
- Народ безмолвствует до тех пор, пока он не выдвинул вождя, который имеет знамя.
- Под чье же знамя может стать народ? Под знамя того, который провозгласит: «Вернем французскому буржую его миллиарды»?
Никандров вдруг остановился и тихо проговорил:
- Пропади все пропадом, господи… Я всегда знал - чего не хочу, а чего - желаю. Скорей бы вырваться отсюда… К черту на кулички! Куда угодно! Только б поскорей… Ну, вот мой подъезд. Пошли, я поставлю чаю и покажу вам рукописи…
Поднимаясь по лестнице, Бленер сказал:
- Вы первый абстрактный спорщик, которого я встретил в Москве. Все остальные лишь бранят друг друга. А вы не останавливаетесь на частностях…
- Так вы - иностранец. Вас частности более всего интересуют, общее - у вас свое… Буду я вам частности открывать! Я мою землю, кто бы ею ни правил, люблю и грязное белье выворачивать вам на потребу не стану. Я есть я, интересую я вас - милости прошу, а нет - стукнемся задницами, и адье…
Магия основывается на множественности, мистика - на всеединстве, вера - на целостности.
Когда говоришь человеком, не слушай, что лопочет язык. Разговаривай с его глазами. Только они тебе скажут, о чём думают его мозги.