В любом возрасте девушка все время проецирует свои творческие способности на мужчину, видя себя только через призму взглядов и поступков своего возлюбленного. Она влюбляется в героя, в воплощение своих собственных неосознанных возможностей, и тогда мужчина выигрывает ее сражения, исполняет ее желания и разрешает ее затруднения.
Влюбленность всегда является результатом проекции; она не является зрелым чувством, связанным с уважением и признанием личности другого человека; скорее можно сказать, что человек влюбляется в какую-то часть собственной личности. Если партнер уже не отвечает требованиям, которые предъявляет проекция (а, наверное, это не получится ни у кого), сохранять проекцию становится просто невозможно; реальная личность человека проявляется все больше, и тогда можно только удивляться: «Что я такого в ней (в нем) нашел?»
Чтобы женщине стать самой собой, а не просто отражением своего возлюбленного, от этой проекции следует сознательно избавиться: ее следует выбросить за ненадобностью или принести в жертву. Женщина должна прийти к осознанию, что черты, которые она видит в своем возлюбленном, на самом деле есть у нее самой. В таком случае она начинает к тому же ценить по достоинству зрелую силу маскулинности, бога, находящегося у нее внутри, не утрачивая при этом связи со своей фемининностью.
Есть такие люди - когда б они ни жили,
Они всегда чудные, они всегда чужие;
Они - как альбатросы в галдящей стае галок,
Величествен их образ - и в то же время жалок.
Имеющие крайне безжалостную память,
Ранимые и сами умеющие ранить -
Они свободно реют над миром неуклюжим,
Им кроме вдохновенья почти никто не нужен.
Не созданы их спины под гнет земной поклажи,
Они всегда печальны и ироничны - также.
Они для всех - загадка, поэтому чрезмерно
Оплеваны - при жизни, возвышены - посмертно.
У них иные лица,
И с ними мир жесток,
Но если мир - страница -
Они - суть между строк.
с идеальным мужчиной женщине не всегда уютно…
N. говорит ей: «Ну хватит уныний, эй! Хватит сидеть-дожидаться открыток и писем. Мир от твоих ожиданий никак не зависим. Верь во что хочешь - в лекарство от боли, в фей, в троллей норвежских, в любовь, в справедливость, в рай. Верь в идеальных мужчин, в талисман на удачу. Только не верь новостям и сама считай сдачу, и никогда, ни за что изнутри не сгорай».
«Ладно», - кивает она и садится в трамвай.
N. говорит ей: «Надень капюшон. Сейчас. Думаешь, что с менингитом счастливей живётся? Койка в больнице - то самое место под солнцем? Там нет вайфая и пахнет лекарством - раз. Можно принять перед сном тёплый душ едва. Нет твоих тоников, гелей, расчесок, заколок. Ты же не хочешь в империю всяких иголок? Я не хочу, чтобы ты заболела - два.»
«Ладно», - она прячет руки свои в рукава.
N. говорит ей: «Купил тебе новый шнур. Так что давай, заряжай телефон свой исправно. Буду писать тебе утром и вечером. Ладно? Как мне тебя называть - Ma Chrie Mon Amour? Я испеку тебе „пальцы оближешь“ пирог. Он - это все, что я в общем умею готовить. Ужин с одним пирогом тебя может устроить? Ты же придёшь? Я попробую сделать грог».
«Ладно», - она, отвернувшись, глотает смог,
сжав кулаки, без оглядки идёт к метро. У перехода звонит M., бормочет неловко: «Как ты? Всё в поисках правильного заголовка? Может, увидимся завтра в кофейне бистро? Надо и есть иногда. Не сиди один! Знаю, работа превыше всего, преглавнее. Только за пару часов не сбегут твои феи. Жду тебя в полдень. Закажем вишневый блин?»
«Ладно», - M. трубку кладёт и включает Сплин…
Некоторым до высоких отношений никогда не допрыгнуть.
- иz -
Подмоченная репутация вызывает плесень в отношениях с окружающими.
- иz -
Если мужика и «уводят» то, как правило, совсем не для того, чтобы вернуть!
Сложно представить человека, который мечтает идти по жизни с нелюбимым мужчиной или с нелюбимой женщиной (браки по расчету не в счет). Но вот парадокс: ситуации, когда рядом оказывается не самый дорогой, а именно «свой-чужой» человек, встречаются сплошь и рядом. И не важно с чего все начиналось - с заблуждения, страсти или влюбленности - если в сухом остатке лишь горькое послевкусие слов «не мое».
7 основных причин, по которым мы не уходим от нелюбимых:
1.Стереотипы. Любая свободная девушка в нашей стране старше 25-и - либо стерва, либо старая дева. Так уж повелось: в отличие от Запада, у нас девушка должно быть ЗАмужем, либо ЗАпарнем, но никак уж ни одна. А любовь все еще не случилась или не удалась. И если женщине уже под 30 или за 30, то она часто начинает задумываться о том, что, может, ничего и вовсе ждать не стоит. На роль кандидата в мужья попадает, как правило, тот, кто влюблен в женщину и добивается ее или тот, кто считает ее просто подходящей, а сильные чувства - необязательными. Да, ради того, чтобы не быть одинокой они готовы убирать, готовить, терпеть футбол и даже биатлон.
2.Привычка. Наверное, в процентном отношении это самый большой пунктик. Взаимность и бешеная страсть в начале отношений постепенно сходит на нет - остается антураж (общие подарки, общие друзья, общее времяпровождение). Дико звучит, но многие девушки могут быть с вами долгое время потому, что вы понравились ее маме. «Он же такой хороший, все говорят, что мы - идеальная пара». Привычка в отношениях - первый признак смерти. Неважно, когда она приходит - у тридцатилетней парочки либо же у безусых юнцов. Не привыкайте никогда к любви.
3.Чувство защищенности. Патриархат сделал свое дело, и как бы феминистки не старались повернуть планету задом, пока особо ничего не выходит. Каждая девушка планеты Земля хочет чувствовать себя защищённой, а значит - быть с парнем. Девушки не любят и не умеют принимать решения. Почему в последнее время начался бум на «бэд боев»? просто девушек достали челкастые ребята, которые только и делают, что ноют и ноют. А будете вы обладать хоть долей решительности - и вы уже выиграли много вистов наперед, несмотря на отсутствие настоящих качеств, необходимых для взаимности.
4.Неуверенность. Женщина с заниженной самооценкой, боится, что не сможет построить другие отношения. Родные и знакомые так же будут говорить, что куда там, сиди уж и не рыпайся .Где ты сейчас найдешь мужа? Мужчины сейчас, даже самые завалящиеся и те в" цене", а она еще и про любовь! И придумала же, все без любви, а ей подавай ее всенепременно! Так и «пригвоздят с ходу».
5. Дети. Да, дети могут повлиять на мужчину и женщину в плане того, чтобы не разрывать отношений - даже если любовь из их отношений давным - давно ушла. Однако нередко, подросшие дети, именно матери высказывают за то, что она не решилась развестись. И они вынуждены были наблюдать всю эту нелюбовь и часто винили себя за то, что это из - за них два самых родных человека несчастны.
6.Жалость. О это пожалуй самая странная причина по которой пара живет долго и несчастливо.
Чаще всего сильная женщина не разводится потому, что испытывает вину и жалость к мужчине, которого не любит. .Она видит, что он делает для семьи, как он любит ее, как он относится к детям и… не уходит. Единственное может так статься что, чувство жалости, перерастет в ненависть, а это скандалы, холод и все равно придется разойтись, чтобы не мучить друг друга.
7.Страх перед неизвестностью. Слабые натуры опасаются будущего. «А вдруг я никого лучшего не найду?». Они не хотят рисковать тем, что имеют сейчас. Стерпится-слюбится, дальше этого серое вещество не способно ничего осознавать.
Милые дамы, если вас отпускают - идите и дарите свою любовь другим, дарите добро, дарите себя… Хватит делать несчастными тех, с кем живёте. Если вы четко осознаете, что любви нет - хватит давать пустые надежды и иллюзии. Позвольте им услышать искреннее «Как же я люблю твои мускулы и то, как ты чинишь телевизор!» вместо нечестного «Я люблю тебя»…
Что вы знаете об отчаянии?! А я знаю. Это когда ты провел сорок дней вдали от любимой, на очередной экзаменационной сессии (после того, как мы со Светланой уехали из Казахстана на Север, в Эвенкию, я продолжал ездить на сессии в Алма-Ату уже отсюда) и с каждым прожитым днем все больше мечтал о предстоящей встрече после неимоверно долгой разлуки.
И когда проклятая сессия эта, наконец, закончилась, и ты, счастливый, едешь с купленным в предварительной авиакассе билетом на рейс самолета Алма-Ата-Красноярск. И после трех часов лета приземляешься в порту Емельяново, и тебе остается пролететь всего еще 1000 километров на Север, в Туру, где тебя дожидается красавица-жена, по которой ты за сорок дней просто смертельно стосковался.
И ты переезжаешь из аэропорта Емельяново в другой, всего в трех километрах, в Черемшанку, обслуживающий северные и другие периферийные маршруты, уже рисуя в пылком воображении встречу свидания с женой (ну да, и с сыном, конечно, а как же!)
Но под твои ожидания и мечты закладывается первая бомба: ты видишь у всех касс в Черемшанке огромные очереди, и в твою душу вкрадывается первое сомнение: «А улечу ли я сегодня домой, обниму ли свою любимую?».
И когда, все же отстояв гигантскую очередь, ты протягиваешь деньги в окошечко кассы и, унимая волнение, внешне спокойным голосом говоришь: «Мне до Туры, на сегодня…», тебя как обухом топора бьет равнодушный ответ: «На сегодня нет…»
Тут ты начинаешь паниковать: «Девушка, как так нет? Мне очень надо, я сорок дней дома не был, меня очень ждут…». «Всем надо». «Ну хорошо, тогда на завтра!». «И на завтра тоже нет. Через пять дней полетите?».
Тогда было так. Это было начало 90-х, геологические экспедиции в Туре еще работали, и туда, особенно по весне, летало много командировочного народа. А в день делался всего один рейс маленького Як-40, он забирал два-три десятка пассажиров (в зависимости от количества багажа), очень редко выделялся дополнительный рейс.
И мне ничего не оставалось делать, как купить билет на вылет домой из Красноярска аж через целых пять дней. Пять! Это при том, что каждая клеточка моего истомленного ожиданием и разлукой организма и каждый мой нейрон изо всех сил рвался туда, где меня дожидалась молодая жена.
Нам было тогда - всего-то мне под сорок и немного меньше Светлане, и мы, найдя друг друга, воистину переживали вторую молодость. Мы и прожили-то пока вместе всего пару лет, так что упивались своей любовью. И каждый час, а не день разлуки оставляли шрамы-зарубки на наших сердцах, уже привыкших быть только вместе. А тут, после сорока дней отсутствия - еще пять!
«Как я скажу это Светланке, уже готовящейся сегодня к встрече со мной?» - скорбно думал я, направляясь к переговорному пункту.
- Марат, это ты? Ну, как долетел до Красноярска? Билет уже купил на Туру, вылетаешь сегодня? - бился в трубке ее радостный и в то же время взволнованный мелодичный голосок.
И как он изменился, когда я, запинаясь, сообщил, что народа в Черемшанке - не протолкнуться. Билетов нет, и я смогу вылететь в Туру только через пять дней.
- Да ты что-о?! - протянула Светлана упавшим голосом. - И что, ничего сделать нельзя?
- Да я куда уж только не толкался (я и в самом деле пытался уговорить и дежурного администратора, и к начальнику аэропорта ходил с просьбой отправить меня пораньше), все бесполезно. Единственное, что они мне посоветовали - это каждое утро приходить к рейсу и попробовать идти на подсадку, если вдруг кто из пассажиров не полетит). Ты расстроилась, да, лапонька?
- Нет, я обрадовалась! - сердито сообщила мне любимая жена. - Ну ладно, попробуй идти на подсадку. Деньги-то у тебя еще есть? Хватит тебе на гостиницу и покушать в эти дни?
- Есть, - соврал я. Денег на самом деле было в обрез. Черт меня дернул отметить с сокурсниками в ресторане накануне отлета успешное окончание сессии, да так, что в кармане потом оставалось не более десяти рублей. Откуда же мне было знать, что я так застряну в порту (это я уже после, наученный горьким опытом, стал придерживать на случаи таких непредвиденных задержек денег побольше)?
-Ну, ладно, буду ждать тебя каждый день, - сказала Светланка уже боле оживленным голосом, хоть и с не ушедшими до конца из него нотками разочарования. - Целую.
Это потом мне коллеги рассказали, что видели, как после разговора со мной Светка забилась в редакции в угол потемнее и тихо плакала там, неумело затягиваясь сигаретой.
- И я люблю и целую тебя. До встречи! - как можно оптимистичней сказал и я, и связь прервалась.
Что мне оставалось делать? Улететь в этот день уже никак не получалось. Поселиться в гостинице при порту тоже не выходило - «мани-мани» не позволяли. И я сел в первый же маршрутный автобус и уехал в город. Нашел там редакцию краевой газеты «Красноярский рабочий» (всего за несколько месяцев нашей жизни и работы в Эвенкии я уже успел отметиться в этой главной газете края, выходящей тиражом в 200 тысяч экземпляров, рядом заметных публикаций). Подумал - чем черт не шутит, может там гонорар мне какой образовался за последние публикации?
Точно, гонорар был, где-то рублей пятнадцать, которые как раз собирались переводить мне в Туру, но тут же отдали на руки в кассе. Однако этого было маловато, я набрался наглости и, уповая на журналистское братство, попросил одолжить мне червонец, с возвратом через несколько дней, у первого же обнаруженного в первом же встретившемся мне рабочем кабинете журналиста. Разумеется, я предварительно представился и вкратце обрисовал свою бедственную ситуацию.
Не помню уже, кто это был (может, еще и потому, что денег у этого газетчика не оказалось). Как и у второго. Но зато он сказал, у кого они могут быть - у фотокорреспондента, если по прошествии лет не ошибаюсь, по фамилии Кузнецов. Тот, долго не раздумывая, одолжил мне этот червонец. И я вернулся в порт и устроился в гостиницу - номера там были недорогие, вполне по моим средствам.
А с утра я уже толкался среди улетающих в Туру. Но и в этот день все мои старания оказались тщетны: свободных мест не образовывалось, никто не сдавал билетов, не отставал от рейса. Удрученный, я пошел в портовый узел связи звонить Светланке в редакцию (дома у нас тогда телефона еще не было), боясь ее не застать на месте и одновременно желая этого - не хотелось в очередной раз самолично ее расстраивать. Но она как раз только что вернулась с какого-то из совещаний в окрисполкоме, с которого должна была сделать отчет для газеты. И пришлось докладывать женушке об очередной неудаче.
- Ладно, не расстраивайся, теперь уже четыре дня осталось, - стала утешать она меня. А я обещал ей, что все равно улечу раньше, чего бы мне это ни стоило. Хотя надежда была лишь одна: кто-то не полетит в Туру и образуется свободное место.
Однако на следующий день я обнаружил, что я не один такой умный: еще несколько человек, как понял из их разговора с дежурным администратором, хотели бы улететь в столицу Эвенкии по подсадке. Правда, по очередности я все же был первым из них. Но толку от этого не было никакого: и сегодня самолет улетел в Туру, забитым пассажирами под завязку.
Покурил на улице, ожесточенно растоптал окурок и пошел в переговорный пункт, сообщать Светлане, чтобы они с Владиком (сыном) и сегодня меня не ждали. Жена уже вроде немного успокоилась и встретила это известие практически спокойно. Рассказала редакционные новости, снова поинтересовалась состоянием моего кошелька - хватит ли денег на это непредвиденное жительство в порту? Сказал, что хватит. И упрямо повторил, что все равно улечу раньше, чем через оставшиеся до указанного в моем билете срока четыре дня. Нет, уже три. Светлана уже без всякой надежды на такую возможность пожелала мне успеха. И нас разъединили.
Был еще только полдень. Идти тосковать в постылый гостиничный номер не хотелось и я, чтобы убить время, решил съездить в город, пошататься по нему, в киношку сходить. Знакомых у меня в Красноярске тогда еще почти не было - мы жили в этом сибирском краю всего второй год, и за тыщу километров от краевого центра, посреди бескрайней тайги.
Надо был сначала забросить рюкзак в номер - кстати, как вы думаете, что я вез из Алма-Аты, столицы яблок, в качестве гостинца своими? Килограмм пять картошки! Дело же было весной, а в Туре тогда народ жил от каравана к каравану, то есть от навигации к навигации, когда по реке можно было завезти все самое необходимое на год вперед, в том числе и картошку. А к концу зимы она у многих заканчивалась и приходилось использовать сушеную, что, как говорит нынче молодежь, далеко «не айс». И народ по весне тосковал именно по ней, а не по яблокам и ждал прихода каравана, когда привезут по реке из Красноярска тонны и тонны товаров, и в том числе долгожданную картошку. Но это случится не ранее начала июня, а сейчас еще был май…
Я направился было в сторону гостиницы - она находилась всего в сотне метров от здания аэропорта, и тут увидел, что от стоянки для легковых машин к входу в порт идет небольшая, человека в три-четыре, группа хорошо одетых, явно непростых мужчин. И один из них явно мне знаком.
Я наморщил память и вспомнил: ба, да это же начальник крайсеверпотребсоюза, у которого я осенью прошлого года я брал интервью для «Советской Эвенкии» (увы, фамилию его за давностью лет припомнить не смог, и в интернете не нашел - не отметился как-то товарищ. Но это смотря где, а в тот день… Впрочем, читайте дальше).
Я как бы невзначай заступил ему дорогу и с неподдельным удивлением, и даже, пожалуй, восторгом, воскликнул:
- Ба, Николай Николаич (ну, пусть будет Н.Н., какая уж теперь разница, раз все равно не вспомнил, как звали того торгового краевого чиновника по «северам»), какими судьбами?!
Николай Николаич осторожно пожал протянутую мной руку, силясь вспомнить, кто это так ему радуется. Я не постеснялся напомнить.
- А, - просветлел лицом Н.Н. - Как же, как же, помню. Хорошее у нас с вами тогда интервью получилось. Куда летите или уже прилетели?
Он вежливо смотрел на меня, давая понять, что непредвиденная «аудиенция на ногах» закончилась и ему пора идти дальше, по своим важным рыбкооповским делам. Но я-то, загораживая ему дорогу, знал, что этот человек частенько прилетает на «севера» не на рейсовых самолетах, а на спецрейсах, доставляющих разные важные грузы для обеспечения работы промысловиков, оленеводов.
И я коротко обрисовал Н.Н. свою плачевную ситуацию: студент-заочник, не был дома уже сорок дней, а в Туре меня ждет любимая молодая жена, и я уже вот - вроде на пороге дома, еще два с половиной часа лету, и я обниму свою женушку и сына, но нет билетов ни на сегодня, ни на завтра, а только на через неделю. А я поиздержался в Алма-Ате и здесь мне сейчас жить негде и не на что. Вот розы везу любимой, они, того гляди, и завянут. Как и пять кило картошки в рюкзаке.
В общем, всю правду выложил, может быть, чуть разбавленную слезой.
Н.Н. выслушал меня с большим вниманием и даже сочувствием. Но больше всего его поразили пять кило картошки, которые я тащил за несколько тысяч километров в Туру, по просьбе жены.
- Что, совсем нет картошки дома? - недоверчиво поинтересовался он.
- А откуда ей взяться? - пожал я плечами. - В магазинах картошки в это время днем с огнем не сыщешь - думаю, вы сами об этом знаете. А сушеная уже в горло не лезет. Вот и везу своим самый желанный гостинчик - «живую» картошку. Хотите, покажу?
Я уже нагнулся к стоящем у ног пузатому рюкзаку, из полузатянутой горловины которого торчал большой газетный сверток - в нем были многократно обернутые, все еще источающие даже через бумагу горьковатый аромат пунцовые розы, под которыми и покоилась картошка.
- Да ладно, я верю вам! - улыбнулся Н.Н. И чуток подумав, добавил:
- Ну, хорошо, попробуем помочь вашему горю. У нас тут как раз один товарищ заболел и не может лететь. Я распоряжусь внести вас вместе него в список пассажиров нашего спецрейса. Полетите с нами. Посадка уже началась, отлет через пару часов. С нами пойдете или у вас есть дела?
Какие дела? Какие дела?!! У меня сердце ухнуло вниз, замерло там, где-то в районе пупка, потом воспарило на прежнее место и забилось хотя и ровно, но с удвоенной силой. Вот оно: Бог есть! и он услышал мои молитвы!
Откроюсь - я хоть и атеист, но в безнадежной ситуации начинаю взывать к Господу, не к Аллаху там, Христу иль Будде с Шивой, а просто к Господу с убедительной просьбой оказать мне посильную помощь. И ведь иногда срабатывает. В эти дни, когда я толкался среди гомонящих пассажиров, шедших на посадку в Туру, я в душе просил Господа, чтобы он помог мне улететь домой, к моей женушке, прелестный образ которой неотступно стоял передо мной, нежно и властно звал к себе и с каждым часом становился все желаннее…
И вот сбылось: сегодня, сейчас я улечу к жене и всего через несколько часов страстно и бережно обниму ее, тонкую и хрупкую… Спасибо тебе Господи, я верю: ты есть, как бы ты ни звался! Ты вошел в мое положение и послал ко мне этого славного и, видимо, богобоязненного человека по имени Николай Николаич и он решил мне помочь.
Все эти радостные и лихорадочные мысли вереницей пронеслись в моем возбужденном мозгу, пока я, вскинув рюкзак на плечи, спешно топал за своим спасителем с его товарищами на посадку на спецрейс через ВИП-зал. Я все время боялся, что сейчас вот-вот произойдет что-то невообразимое: вдруг объявится тот, место которого я собираюсь занять в грузо-пассажирском Ан-24. Или сам самолет сломается и рейс перенесут на следующий день. Или очередной Тунгусский метеорит свалится, в этот раз на летное поле в Черемшанке и все его перепашет.
Но страхи мои не сбылись. И в объявленное время вместе с другими немногими пассажирами (с хозяином спецрейса Николаем Николаичем нас было человек шесть-семь) я занимаю место в передней части трудяги-«аннушки», а все остальное пространство узкого и длинного самолета забито какими-то ящиками, бочками, мешками. И спустя минуть пятнадцать-двадцать мы взлетам, оставляя внизу злополучную Черемшанку с подступающими к ней со всех сторон темными хвойными лесами и берем курс на север!
Несмотря на то, что уже май, сверху видно, что снег в эвенкийской тайге еще лежит, и чем ближе к Туре, тем реже тайга, тем больше снега - весна сюда приходит с опозданием на месяц. Но зато она властвует в моей душе, мое сердце поет: скоро-скоро я обниму свою любимую, по которой так истомились моя душа, мои руки мои губы… Фу, черт, снова меня бросило в жар от картин, которые тут же начало рисовать мое услужливое воображение. А ведь не мальчик уже, вот-вот четвертый десяток разменяю…
И вот через два с небольшим часа лету мы приземляемся в аэропорту «Горный», от которого до моего дома в Туре остается всего 14 километров. Николая Николаича и его попутчиков встречают какие-то свои, рыбкоооповские, машины. Я успел поблагодарить его за то, что он взял меня борт спецрейса, еще в Красноярске, так что здесь мы расстаемся безо всяких сантиментов, лишь дружески кивнув друг другу. Я снова пристраиваю рюкзак за плечи и бодро топаю в сторону стоянки маршрутного автобуса, тогда еще курсировавшего между поселком и аэропортом.
Автобус, к счастью, пока на месте, дожидается пассажиров практически одновременно с нами прилетевшего рейсового Як-40, на каком я должен был прибыть домой еще только через четыре дня. А я уже здесь, и снова радость теплой волной обдает меня.
Но вот автобус, резво скатившись по плавному серпантину тогда еще просто гравийной и единственной в Эвенкии дороги федерального значения Тура-Горный, выныривает из холмистой тайги и въезжает в поселок, компактно раскинувшийся на полуострове, образованном в месте слияния Нижней Тунгуски и ее притока Кочечума.
Поселок застроен преимущественно серыми деревянными двухэтажными домами, с жидкими от грязи улицами, с там и тут все еще дымящими трубами котельных, но с уже пробивающейся травкой на подсохших участках голой земли, с набухшими почками ивняка за размномастными изгородями палисадников. Но солнце уже стоит высоко и греет вовсю и весело отражается слепящими бликами от окон домов, и народ ходит уже легко одетым. Весна пришла и на эту неухоженную северную землю. И я люблю этот неуютный поселок, потому что в нем живет моя обожаемая женщина, и это к ней я спешу, преодолев тысячи километров и другие преграды.
Ключей от квартиры я с собой не брал, а потому иду сразу на работу, в редакцию. И вваливаюсь в наш общий со Светланой кабинет и, слава Богу, застаю ее на месте.
И вот это вот изумление в ее серо-синих глазах, смешанное с радостью от моего внезапного появления, тонкие руки на моей шее, эти стройные ножки в кокетливых сапожках, привставшие на цыпочки и прижавшиеся к моим, эти жгучие поцелуи-укусы становятся мне наградой за все перенесенные накануне страдания.
- Постой, - бормочу я, задыхаясь, - у меня вон что…
Я сбрасываю рюкзак на пол и вынимаю из него стоящий торчком газетный сверток, с шуршанием разворачиваю его и высвобождаю выжившие за эти вымотавшие меня два дня пунцовые розы, которые я купил на знаменитом огромном, шумном Зеленом рынке Алма-Аты, куда ездил за картошкой перед самым отъездом в аэропорт.
Кто-то в дверях кабинета тихо ахает от восторга - это к нам начинают заглядывать немногочисленные любопытные сотрудницы редакции.
-Вот, поставим их у нас в кабинете, пусть всех радуют, - говорю я. - Хотя они, конечно, твои.
- А картошка? - обеспокоенно спрашивает любимая. - Надеюсь, про картошку ты не забыл?
- Конечно, нет, - отвечаю я, снова притягивая ее к себе и целуя ее в уголок маленьких капризных губ.
- Ну, тогда пошли домой, жарить картошку…
И мы, счастливые, пошли жарить картошку.
Мы едем домой…
Моя шубка пахнет тобой…
Любовь - это покой…
Когда ты рядом со мной…
Когда я грею руки в твоих руках…
Когда пропадает всякий страх…
Когда весь Мир у наших ног…
И за нами следует Бог…
Когда мы едем домой…
И моя шубка пахнет только тобой…
Услышь меня, прошу, не надо слов,
Не говори: всему виною вьюга,
Что снег растает, вместе с ним любовь,
И мы разлюбим, может быть, друг друга.
Не нужно фраз о прошлом, пусть уйдет
И канет в лету всё, что было болью.
Исчезнет грусть, растает в сердце лед,
Соединится наша страсть с любовью.
И рой снежинок диких заметет
Обиды наши, превратив в сугробы.
А за окошком зимушка поет:
«Любите. Будьте счастливы вы оба».
Пусть снег пушистый с облаков летит,
Следы обиды глупой заметая…
Не нужно слов, пусть вьюга говорит
За нас двоих: «Прости меня». «Прощаю».
Представьте себе средневековый замок, на который постоянно совершают набеги недруги. У этого замка много уровней защиты. На дальних подступах стоит система предупреждения об опасности. А чем ближе враг подходит к замку, тем серьезнее становятся линии обороны и предупреждения.
Соответственно агрессор на каком-то этапе может понять, что ему этот замок не по зубам и отступиться. А если это просто случайный путник или мелкие бандиты, то их остановят даже дальние оборонительные сооружения. До тревоги в самом замке дело просто не дойдет.
А если уж враг добрался до главных ворот, то все жители встают в военное положение. Но за рвом и воротами есть ещё башня. А из башни есть тайный ход в ближайший лес, если уж совсем враг захватил.
Я говорю сейчас о наших личных границах.
Если у человека хорошо простроены все линии обороны, он здоров.
А вот если правитель в замке оказался «добренький», то начинаются проблемы. Ему неловко обижать других, и он думает: «Ну, ладно, потерплю. Пусть покушают и по-хорошему уйдут. Неудобно же! Или немножко женщин понасилуют. Ну они же должны понять что это нехорошо, я им попробую объяснить…». Ну и так далее. Это тот случай, когда нам неловко отказать родственникам. Неудобно остановить маму от унижения нашей дочери, бабушка же обидится («пусть немножко понасилует»). Такой замок постоянно оказывается в том или ином месте разрушенным.
Так мы постоянно болеем.
Причем «добренький» правитель постоянно мучается виной, что он всё же обижает кого-то, постоянно ругает себя, если злится на разрушения. Надо же любить родственников! Это же родители!!! Часто считает себя сумасшедшим, неправильным
И ещё люди в таком замке находятся в постоянном страхе. Никогда же неизвестно в какой момент кто появится и что потребует. Система оповещения не работает. Появление врага всегда оказывается неожиданным и - сразу у главной башни.
Таков, например, механизм язв желудка и гастритов, когда организму приходится постоянно находиться в боевой готовности при неработающей системе дальнего оповещения.
А вот когда народ устал от набегов, в каждом уголке его родной деревни кто-то пирует и людям негде скрыться, чтобы безопасно отдохнуть, это и есть условия для развития панической атаки. Я бы сказала, что ПА - это истерика у женщин и детей, которые больше не могут жить в таком бардаке и насилии.
Что делать?
1.Понимать что кругом нормальный агрессивный мир. В самом здоровом смысле агрессивный. И нужно самому быть достаточно агрессивным, чтобы быть здоровым и растить здоровых детей. Да, если скармливать хищнику себя по частям, чтобы его задобрить, может, и проживешь чуть дольше. Но вот что это будет за жизнь?
2.Убрать из замка шпионов. Это убеждения, что маме нельзя говорить «нет». Что надо быть хорошей девочкой и хорошим мальчиком. Что нужно всех любить. И что человеку же будет плохо, если я не дам ему немного откусить от моего тела. И т д.
2.Наладить систему дальнего оповещения. Это чувствительность к своим границам. Не игнорировать слабые сигналы, когда вам уже неприятно, но ещё терпимо. Не терпеть!
Беречь свои ресурсы. Если у вас есть запасы, это не значит, что нужно их всем бесплатно раздавать. Благотворительность - это одно. А безграничность - совсем иное.
И тогда есть шанс пожить здоровой счастливой жизнью. Всем такой желаю!
Может быть, ты захочешь увидеться просто,
и тогда, невзначай, позвони в мою грусть…
долго длилась дождями и слякотью осень,
и заснули дожди до весны… ну и пусть…
скинь пальто у дверей и дневную усталость,
заварю тебе чаю, ты любишь Пуэр?
аромат чуть горчит… но нежданная радость
разольется по чашкам - твоей и моей…
помолчим… посмеемся… и вспомнится лето
- небо… солнце… и радость обычного дня
пронеслась… отзвенела… потеряна где-то…
Приходи… - и наполни рассветом меня…
И я тебе не расскажу
о том, как больно расставаться,
что с одиночеством дружу…
и знаю вкус… и цену счастья,
о том, что крылья за спиной
все рвутся в прожитое небо…
что не умею быть святой,
о том, что «не единым хлебом»…
что сердце для любви дано
и биться без любви не может,
о том, как чувствует оно…
и как не просто жить без кожи…
Взаимностью мне не ответить
- на сердце нет твоих отметин…
Ну это, кто живительный родник,
А кто, уж пласт земной породы
(Быть может, ошибусь, наоборот)
Ведь жаждет Женщина, Мужчину, словно воду
Подобно высохшей земле, за целый год
Из недр Мужских, бурля и жизнью закипая
Несется сей поток, чтобы пройти дождем
(А может просто бурною рекой)
Над тем земным пластом, что Женщиной зовется
И с каждой каплей, растворится в нём
В себя вбирая, брызги драгоценной влаги
Дает начало новой жизни - Божий Дар
(Ведь говорят, что каждая погода благодать)
И благо, что критические дни - каприз природы
Дают, Такое Счастье, на года