свет истины искажается завистью жадностью ложью унынием…
Человек должен пропускать через себя свет истины не преломляя его.
…а я искала не один год твою Землю.
чтоб причалить и остаться.
в твоём Сердце.
Главная жемчужина — твое внутреннее спокойствие.
Инсайт — озарение души
Осени — чудеса соверши!
С рожденья и до самой тризны
живём в сомненьях каждый час.
Пока мы ищем смысла в жизни,
она проходит мимо нас!
«Здрав ли рассудок?» — понять я пытаюсь.
Морем над миром полощется грусть.
Хочется плакать, а я улыбаюсь!
Хочется выть — я же громко смеюсь!
Решил кому то что-то доказать,
так научись хоть пару слов связать.
Нытьё и жалобы на недопонимание
навряд ли привлекут к тебе внимание.
Попытка слёзы намотать на душу
равна лапше накиданной на уши.
16 июля 2018 год.
Если мужчина, вы рылом не вышли, то тут уж нельзя обижаться, с этим ничего не поделать. Но если с вами все в порядке, а женщина от вас морду воротит, то определенно она Мордоворот, и вам опять таки расстраивать себя не нужно, ибо зачем Вам, почти Ален Делону, какой-то там Мордоворот?!
Наконец-то я ее нашел. Я потерял ее давно и искал тоже очень давно. Не могу поверить, что с ней это случилось. О таком я слышал от очень старых операторов, которые слышали это от своих предшественников, а те — от своих. Такие случаи очень редки, но все же о них говорят, и о них известно.
Когда-то мы с ней были близки и любили друг друга. Теперь она превратилась в планету. В самом начале мы все просто договорились начать что-нибудь интересное, часть из нас стали операторами, другие стали деструкторами, игра заключалась в том, что операторы начали создание, а деструкторы должны были нас останавливать, мы делали это просто, чтобы развлечься. До этого мы занимались обменом фигурами. Каждый создавал фигуры и конструкции, и самые красивые и необычные получали самое большое восхищение, но со временем все фигуры были созданы, и некоторые фигуры не рассыпались, а продолжали сверкать и отделялись от нас. Мы забывали про них, иногда натыкались на них и даже пугались, потому что воспринимали это как что-то чуждое. Тогда и появилась эта идея — собирать стабильные фигуры и объекты и посмотреть, что получится. Трудно передать, с какой радостью мы начали новый цикл.
Чтобы создавать объекты, надо было придумать, как это делать. Каждый из нас пробовал это делать по-своему. У кого-то получалось, у кого-то нет, но один из нас научился создавать маленькие частицы, которые были стабильны и не разрушались. Надо было просто вложить очень много жажды иметь эту частицу, и она возникала там, куда это желание было помещено.
Частицы накапливались, и некоторые из нас щеголяли восхитительными шлейфами из первозданной пыли. Постепенно все мы научились создавать частицы, и шлейфы начали сливаться один с другим, так что трудно было различить, где заканчивался один шлейф и начинался другой. Тогда мы договорились, что у нас будет пространство, и мы разлетимся в разные стороны. Нам пришлось договориться, что такое разлетимся и что такое разные стороны, потому что ничего этого для нас не существовало.
Мы с ней оказались в паре просто потому, что мы не захотели расставаться. Она была восхитительна. Она смогла создавать такие массы частиц, что очень скоро вокруг нее образовалось целое газо-пылевое облако. Она продолжала и продолжала. К нам приближались деструкторы, они пытались остановить ее, но она была неутомима и не соглашалась ни на одно их предложение.
А они предлагали очень много. Один из них постоянно говорил об усталости, он пытался убедить нас, что мы устали. Какая чушь! Как мы могли устать, если наши силы были безграничны! Что такое эта их усталость? Мы должны были согласиться, что тратим слишком много энергии, и поэтому мы стали пустыми и усталыми.
— Вы поработали достаточно, чтобы ваши силы истощились. Вы испытываете усталость, это такое чувство, когда заканчивается энергия…
— Но наша энергия не заканчивается. Мы сами создаем нашу энергию, и она бесконечна…
— Ну да, конечно, если ее не тратить в таких количествах. Но вы тратите бесконечно много энергии, и она начинает заканчиваться.
— Нет, она не заканчивается, потому что мы ее производим столько, сколько хотим…
— Но разве вы хотите производить столько? Разве вы предполагали, что вам придется производить столько? Вы начинали игру, не зная, сколько вам придется производить, чтобы победить или быть лучше других. Разве вы были готовы к таким объемам? Вы определенно устали.
Я готов был поверить в это. Я готов был представить себе, что мы устали. Но только не она. Она просто смеялась в ответ на слова деструктора.
— Ты нас обманываешь! Это твоя работа — пытаться нас остановить! Я не слушаю тебя!
А он продолжал и продолжал, он говорил, что если она не хочет слушать его, то значит, что она боится услышать что-то такое, что для нее страшно или непонятно, поэтому она не хочет слушать.
Но она все равно смеялась.
А вот я начал думать, что он прав. Невозможно столько работать и не истощиться. В один момент я почувствовал, что хочу отдохнуть.
Деструктор давно удалился, а я все раздумывал о том, что хорошо было бы отдохнуть…
Моя подруга восторгалась, глядя на шар, который она сделала только что из своих частиц.
-Посмотри, какая красота! Я могу сделать это еще плотнее, просто придется нагнать побольше тумана, но ничего, зато какой результат! Я охвачена жаждой создания, это так весело! Я хочу больше и больше, не могу остановиться, это пронизывает меня насквозь! Если ты будешь создавать частицы, а я их буду притягивать к себе, у нас может получиться такая штука, которая будет гореть ярко и испускать свет. Знаешь, что такое свет?
Конечно, я знал, что такое свет, некоторые из нас, да и я сам умели делать свет, чтобы поиграть в тени.
И мы продолжали до тех пор, пока у нас не получилось то, что впоследствии назвали звездой. Моя подруга активировала звезду, и она начала гореть. Мы увидели, что наша звезда не одинока, что стали видны и другие звезды, это значит, многие из нас также преуспели в создании.
Но мы продолжали, потому что моя спутница никак не хотела расстаться с этим чувством, которое ее охватило — жаждой создания. Она хотела так много объектов, как только могла себе представить. Ее буквально охватила мания создания. А я начал уставать. Последнее наше действие, когда она находилась в центре звезды и притягивала к себе частицы, уплотняя и уплотняя их, потребовало очень большой энергии. Когда настал момент выходить наружу, чтобы посмотреть на звезду, она не захотела выйти, она хотела продолжать собирать частицы, и мне едва удалось вытянуть ее оттуда. Она смеялась и говорила, что внутри звезды она получила удивительное ощущение, которого она не знала раньше.
-Понимаешь, там ТЕСНО! Это удивительно чувство — там тесно, и кругом меня было очень плотно, так что было забавно дотрагиваться до этой массы, просто удивительно, какое новое ощущение — тесноты!
За довольно короткое время мы создали парочку объектов поменьше, которые она не захотела отпускать от себя и закрутила их по орбитам вокруг звезды. Это тоже было смешно, потому что пришлось создать взаимное притяжение между объектами.
-Это очень похоже на любовь! Представь себе, что звезда и планеты любят друг друга и не хотят расставаться. Смотри, это чувство между планетами и звездой можно даже увидеть, мои новые частицы просто прилипают к ним, и мне не нужно уже собирать их вокруг себя!
Никогда она не была так счастлива и весела. Я помогал ей, потому что мне нравилось ее веселье и ее восторг. Но мне уже давно надоело однообразное создание, я хотел посмотреть, как дела у других, тех из нас, кто тоже зажигал звезды. Похоже, что ничего другого мы пока не научились делать.
-Ты не против, если я оставлю тебя на некоторое время, чтобы посмотреть, что делают другие?- спросил я.
-Конечно, я прекрасно справлюсь и сама. Когда ты вернешься, все уже будет готово, и мы сможем полюбоваться на это.
Я немного волновался за нее, но подумал, что она довольно опытный оператор и наверняка справится сама, да и что может с ней произойти, разве что заскучает, но я буду очень быстро опять с ней, и мы придумаем, как ее развеселить.
Я рассматривал звезды моих собратьев, некоторые вложили в звезды цвет и температуру, что было очень новым и смелым решением. Некоторые создавали такие громадные звезды, что не могли контролировать их, и тогда получался большой шум и веселье, как будто от салюта, мы назвали эти эффекты взрывами. Операторы, которые могли получить взрывы, гордились этим больше всего. Другие подбирали разлетевшиеся чужие частицы и начинали собирать их в свои объекты, говорили даже, что такое заимствование позволяет экономить силы.
Я понимал, что деструкторы поработали очень хорошо, их идея ограниченности ресурсов уже начала охватывать сознанием многих из нас. Многие верили в то, что они устали и что им нужен отдых, а некоторые даже начали воровать друг у друга частицы материи, чтобы экономить собственные силы.
Иногда вместо звезды получались какие-то схлопывания, звезды как бы поглощались самими создателями из-за жадности или нежелания оставить свое творение на виду у других, мы стали называть это черными дырами. Приближение к таким объектам вызывало интересное чувство тяги, как будто кто-то притягивал тебя с громадной силой, и ты не мог преодолеть эту силу. Естественно, это было просто игрой, и стоило только увидеть эту тягу, как она переставала влиять на тебя, но эффекты были потрясающими! Чтобы сохранять объекты в неподвижности и показывать их друг другу, нам пришлось придумать время. Время сразу же объединило нас всех, потому что мы должны были договариваться о том, сколько времени мы удерживаем те или иные объекты в неподвижности, и время стало очень интересной игрушкой для нас. Я стал понимать, что такое долго и недолго, у меня появилось это чувство, и это было восхитительно.
Некоторые операторы собирались вместе, чтобы обменяться идеями. Мне очень нравилось слушать эти идеи, я думал о моей подруге, о том, сколько всего нового и интересного я смогу рассказать ей.
Сейчас, когда я вернулся, я увидел громадную звездную систему. Те планеты, которые мы запустили вместе с ней, оказались самыми маленькими и самыми близкими к звезде. Я вижу, что она продолжала создание и увеличивала размеры планет с каждым разом. Я понимаю, что каждый раз она помещалась внутри планеты и собирала массы частиц вокруг себя. Я знаю, что она находится внутри самой большой и самой удаленной от звезды планеты и не отзывается на мои вопросы. Я могу уловить только очень низкочастотный отклик, примерно такой же, какой исходит от других планет, то есть моя подруга, стараясь слиться со своим творением, срезонировала с планетой и утратила свои качества и характеристики как создатель. Она сама стала планетой.
Я не могу ее вытащить оттуда, потому что это будет против ее желания. Я могу только привлечь ее внимание чем-нибудь очень интересным для нее.
Она всегда жаждала новых ощущений и объектов, и именно эта жажда загнала ее внутрь ею же созданной планеты, и именно эта жажда заставила ее слиться с объектом, и возможно, если я создам новые объекты и ощущения, она захочет вернуться ко мне.
Ну что же, звезда есть, планеты есть, придется придумать что-нибудь интересное здесь, рядом с этой звездой, на этих планетах. Что-то такое, до сих пор невиданное, чего никто и никогда не создавал. Что-то такое, в чем будет очень много чувств, эмоций, ощущений, всего того, что она так любит.
И мне придется ждать, когда она это почувствует и увидит, и захочет вернуться ко мне.
такое слово… жжжжополиззз
на мух жужжание похоже
души дешёвенькой стриптиз
ухмылочка лакейской рожи…
Если несколько разных людей абсолютно одинаково тебе лгут, задумайся: скорее всего, они говорят тебе правду.
Она проснулась и собралась было сложить губы привычной скобочкой вниз, но привычно не получилось. Губы сложились в полуулыбку.
Она полежала на спине, потрогала одеяло, подушку, повозилась спиной на простыне — хорошо!
Тут же испугалась — чего же хорошего? Она тут, он там, далеко. Ужасно!
Но губы все равно не желали принимать привычного положения. Им было весело.
Она пошла варить себе кофе, протянула руку за джезвой, но тут же отдернула руку и включила кофеварку. Она не хочет больше варить кофе так, как нравится ему. Она сварит кофе так, как нравится ей.
Ему именно что нравилось варить кофе в турочке. Он подолгу стоял у плиты и колдовал над поднимающейся пенкой, потом переливал эту пенку в чашку, потом сосредоточенно нес эту чашку на стол, потом садился, не отводя глаз с чашки, аминь! Тогда и она немедленно полюбила делать то же самое и делала это года три, как под гипнозом.
Динькнул мобильный, пришло сообщение. Она не бросилась со всех ног к телефону, чтобы проверить, написал ли ей он или это пришла реклама. «Допью кофе и посмотрю!» — решила она.
Потом, после кофе, она влезла в интернет, потом красила глаза, потом выбирала блузку, и только когда телефон динькнул еще раз, вспомнила, что не проверила первое сообщение. «Привет, как дела?». Затем «Ты где?».
Она собралась было ответить — здесь. Но передумала, бросила телефон в сумочку и вышла из дома.
Сегодня был странный день. Все было не так. Она шла к машине и смотрела по сторонам. В голове было пусто и радостно. Ей не хотелось плакать, ей не хотелось звонить ему, не хотелось гипнотизировать телефон и не хотелось перебирать в памяти их последний разговор.
Он ей надоел. Последние пару недель она была странно раздраженной на него. Вдруг оказалось, что он почти постоянно жалуется, что у него часто плохое настроение, что он не веселит её, а наоборот — делает грустной. Такое бывало и раньше, но тут что-то затянулось. А самое ужасное — он не любил ее. Она вдруг очень устала от этого. Ничто не действовало на него — ни ее письма километровой длины, ни ее слезы, ни стихи, ни поездки, ни подарки… Ничто, он не любил ее, и все, хоть ты тресни.
В последние пару лет она только и делала, что думала про себя — это любовь, это любовь, любовь, любовь…
Теперь ей в голову пришло новое слово — разлюбовь. У нее случилась разлюбовь.
Она села в машину и положила сумочку на правое сиденье. Включила зажигание, и тут же зазвучал диск, который он ей подарил. Она слушала этот диск постоянно, а послушав, плакала. Теперь эта музыка ее раздражала. Она достала диск и положила его в пластиковый конверт, конверт повертела в руке и бросила в отделение для перчаток.
-Гуд бай, бэби!
Она ехала без цели, просто так, потому что любила ехать и ни о чем не думать.
Снова звякнул телефон, это он ищет ее, он начал волноваться и переживать, а ей нечего было ему написать. Если он спрашивает ее, где она, то она не могла написать — далеко. Неудобно как-то. Если он пишет «как дела?», то надо бы ответить — никак, но этого она тоже не может написать, стыдно. Ей хотелось бы написать — прощай навеки, но и этого было много.
Надо взять паузу и подумать, решила она. Сейчас в голове прояснится, и я решу, что делать.
Она подъехала к бензозаправке, зашла в магазинчик и купила кофе и круассан. Телефон снова просигналил.
Она достала его из сумочки, подумала секунду и написала.
«У меня все хорошо, наступила разлюбовь».
Сообщение ушло, а она медленно пила кофе и щипала круассан.
Вот и все, теперь можно жить, теперь можно сделать все дела, которые она откладывала, не имея сил. Теперь не надо подгонять время до его приезда, теперь наконец она стала как все нормальные люди, которые живут нормальную жизнь.
Пришло сообщение.
«Вечером поговорим».
Это значит, он не верит, а думает, что у нее просто плохое настроение. Вечером он позвонит ей и будет выяснять, что случилось и что он сделал не так, и почему надо так реагировать и нельзя ли просто оставаться друзьями. Все как всегда.
Она выбросила картонный стаканчик в мусорную корзину, выдернула салфетку и пошла к машине.
Конечно, поговорим, бэби, обязательно поговорим все трое — ты, я и моя разлюбовь.
— Товарищ прапорщик! Разрешите от вас просветиться по поводу, что такое есть «Инь» и что такое есть «Ян»?!
— Разрешаю!
— Просвещаюсь!
— Являясь основной моделью всего сущего, концепция инь-ян раскрывает два положения, объясняющих природу Дао. Во-первых, всё постоянно меняется. И, во-вторых…
— А можно попроще, товарищ прапорщик?
— Дуракам все можно, товарищ солдат. Хорошо. Вам же известно что такое есть «Смирно!» и что такое есть «Вольно!»? Их относительное единство и фундаментальную разницу?
— Так точно, товарищ прапорщик! Известно!
— Так вот это почти то же самое!
«Я знаю весёлые сказки таинственных стран»
Первая поездка Николая Гумилёва в Африку проходила под грифом «Секретно»: он не сообщил о ней родным. В целях конспирации друзья регулярно отсылали его родителям письма, заранее составленные поэтом. Гумилёв несколько раз возвращался в Африку, где охотился за новыми впечатлениями. «Надо мной насмехались, когда я покупал старую одежду, одна торговка прокляла, когда я вздумал её сфотографировать, и некоторые отказывались продать мне то, что я просил, думая, что это нужно мне для колдовства. Эта охота за вещами увлекательна чрезвычайно: перед глазами мало-помалу встаёт картина жизни целого народа и всё растёт нетерпенье увидеть её больше и больше», — рассказывал поэт.
Пёстрая африканская жизнь — в воспоминаниях Гумилёва:
Из письма В. Я. Брюсову: «Дорогой Валерий Яковлевич, я не мог не вспомнить Вас, находясь „близ медлительного Нила, там, где озеро Мерида, в царстве пламенного Ра“. Но увы! Мне не удаётся поехать в глубь страны, как я мечтал. Посмотрю сфинкса, полежу на камнях Мемфиса, а потом поеду не знаю куда, но только не в Рим. Может быть, в Палестину или Малую Азию».
Письмо Брюсову из Харара: «Вчера сделал двенадцать часов (70 километров) на муле, сегодня мне предстоит ехать ещё восемь часов (50 километров), чтобы найти леопардов. Так как княжество Харар находится на горе, здесь не так жарко, как было в Дире-Дауа, откуда я приехал. Здесь только один отель и цены, конечно, страшные. Но сегодня ночью мне предстоит спать на воздухе, если вообще придётся спать, потому что леопарды показываются обыкновенно ночью. Здесь есть и львы, и слоны, но они редки, как у нас лоси, и надо надеяться на своё счастье, чтобы найти их»
«Уже с горы Харар представлял величественный вид со своими домами из красного песчаника, высокими европейскими домами и острыми минаретами мечетей. Он окружен стеной, и через ворота не пропускают после заката солнца. Внутри же это совсем Багдад времен Гаруна-аль-Рашида. Узкие улицы, которые то подымаются, то спускаются ступенями, тяжелые деревянные двери, площади, полные галдящим людом в белых одеждах, суд, тут же на площади, — все это полно прелести старых сказок»
Николай Гумилёв о поездке в Африку в 1913 году, согласованной с Академией наук:
«У меня есть мечта, живучая при всей трудности её выполнения. Пройти с юга на север Данакильскую пустыню, лежащую между Абиссинией и Красным морем, исследовать нижнее течение реки Гаваша, узнать рассеянные там неизвестные загадочные племена. Номинально они находятся под властью абиссинского правительства, фактически свободны. И так как все они принадлежат к одному племени данакилей, довольно способному, хотя очень свирепому, их можно объединить и, найдя выход к морю, цивилизовать или, по крайней мере, арабизировать. В семье народов прибавится еще один сочлен. А выход к морю есть. Это — Рагейта, маленький независимый султанат, к северу от Обока. Один русский искатель приключений — в России их не меньше, чем где бы то ни было, — совсем было приобрел его для русского правительства. Но наше Министерство иностранных дел ему отказало. Этот мой маршрут не был принят Академией. Он стоил слишком дорого. Я примирился с отказом и представил другой маршрут, принятый после некоторых обсуждений Музеем антропологии и этнографии при императорской Академии наук. Я должен был отправиться в порт Джибути в Баб-эль-Мандебском проливе, оттуда по железной дороге к Харару, потом, составив караван, на юг в область, лежащую между Сомалийским полуостровом и озерами Рудольфа, Маргариты, Звай; захватить возможно больший район исследования; делать снимки, собирать этнографические коллекции, записывать песни и легенды. Кроме того, мне предоставлялось право собирать зоологические коллекции. Я просил о разрешении взять с собой помощника, и мой выбор остановился на моем родственнике Н. Л. Сверчкове, молодом человеке, любящем охоту и естественные науки. Он отличался настолько покладистым характером, что уже из-за одного желания сохранить мир пошел бы на всевозможные лишения и опасности»
«Я должен был отправиться в порт Джибути в Баб-эль-Мандебском проливе, оттуда по железной дороге к Харару, потом, составив караван, на юг, в область, лежащую между Сомалийским полуостровом и озерами Рудольфа, Маргариты, Звай; захватить возможно больший район исследования; делать снимки, собирать этнографические коллекции, записывать песни и легенды. Кроме того, мне предоставлялось право собирать зоологические коллекции»
«Быстро прошли три дня в Джибути. Вечером прогулки, днем валянье на берегу моря с тщетными попытками поймать хоть одного краба, они бегают удивительно быстро, боком, и при малейшей тревоге забиваются в норы, утром работа. По утрам ко мне в гостиницу приходили сомалийцы племени Исса, и я записывал их песни»
«Я собирал этнографические коллекции, без стеснения останавливал прохожих, чтобы посмотреть надетые на них вещи, без спроса входил в дома и пересматривал утварь, терял голову, стараясь добиться сведений о назначении какого-нибудь предмета у не понимавших, к чему все это, хараритов. Надо мной насмехались, когда я покупал старую одежду, одна торговка прокляла, когда я вздумал ее сфотографировать, и некоторые отказывались продать мне то, что я просил, думая, что это нужно мне для колдовства. Эта охота за вещами увлекательна чрезвычайно: перед глазами мало-помалу встает картина жизни целого народа и все растет нетерпенье увидеть ее больше и больше»
«Дорога напоминала рай на хороших русских лубках: неестественно зеленая трава, слишком раскидистые ветви деревьев, большие разноцветные птицы и стада коз по откосам гор. Воздух мягкий, прозрачный и словно пронизанный крупинками золота. Сильный и сладкий запах цветов. И только странно дисгармонируют со всем окружающим черные люди, словно грешники, гуляющие в раю, по какой-нибудь еще не созданной легенде».
Поднимись еще выше! Какая прохлада!
Точно позднею осенью, пусты поля,
На рассвете ручьи замерзают, и стадо
Собирается кучей под кровлей жилья.
Павианы рычат средь кустов молочая,
Перепачкавшись в белом и липком соку,
Мчатся всадники, длинные копья бросая,
Из винтовок стреляя на полном скаку.
Выше только утесы, нагие стремнины,
Где кочуют ветра да ликуют орлы,
Человек не взбирался туда, и вершины
Под тропическим солнцем от снега белы.
Стихотворение «Абиссиния»
«По узким и пыльным улицам среди молчаливых домов, в каждом из которых подозреваешь фонтаны, розы и красивых женщин как в „Тысяче и одной ночи“, мы прошли в Айя-Софию. На окружающем её тенистом дворе играли полуголые дети, несколько дервишей, сидя у стены, были погружены в созерцание.
Против обыкновения не было видно ни одного европейца.
Мы откинули повешенную в дверях циновку и вошли в прохладный, полутёмный коридор, окружающий храм. Мрачный сторож надел на нас кожаные туфли, чтобы наши ноги не осквернили святыни этого места. Ещё одна дверь, и перед нами сердце Византии. Ни колонн, ни лестниц или ниш, этой легко доступной радости готических храмов, только пространство и его стройность. Чудится, что архитектор задался целью вылепить воздух. Сорок окон под куполом кажутся серебряными от проникающего через них света. Узкие простенки поддерживают купол, давая впечатление, что он лёгок необыкновенно. Мягкие ковры заглушают шаг. На стенах ещё видны тени замазанных турками ангелов. Какой-то маленький седой турок в зелёной чалме долго и упорно бродил вокруг нас. Должно быть, он следил, чтобы с нас не соскочили туфли. Он показал нам зарубку на стене, сделанную мечом султана Магомета; след от его же руки омочен в крови; стену, куда, по преданию, вошёл патриарх со святыми дарами при появлении турок»
«Не всякий может полюбить Суэцкий канал, но тот, кто полюбит его, полюбит надолго. Эта узкая полоска неподвижной воды имеет совсем особенную грустную прелесть. На африканском берегу, где разбросаны домики европейцев, — заросли искривлённых мимоз с подозрительно тёмной, словно после пожара, зеленью, низкорослые толстые банановые пальмы; на азиатском берегу — волны песка, пепельно-рыжего, раскалённого. Медленно проходит цепь верблюдов, позванивая колокольчиками. Изредка показывается какой-нибудь зверь, собака, может быть, гиена или шакал, смотрит с сомненьем и убегает. Большие белые птицы кружат над водой или садятся отдыхать на камни. Кое-где полуголые арабы, дервиши или так бедняки, которым не нашлось места в городах, сидят у самой воды и смотрят в неё, не отрываясь, будто колдуя. Впереди и позади нас движутся другие пароходы. Ночью, когда загораются прожекторы, это имеет вид похоронной процессии. Часто приходится останавливаться, чтобы пропустить встречное судно, проходящее медленно и молчаливо, словно озабоченный человек. Эти тихие часы на Суэцком канале усмиряют и убаюкивают душу, чтобы потом её застала врасплох буйная прелесть Красного моря.
Самое жаркое из всех морей, оно представляет картину грозную и прекрасную. Вода как зеркало отражает почти отвесные лучи солнца, точно сверху и снизу расплавленное серебро. Рябит в глазах, и кружится голова. Здесь часты миражи, и я видел у берега несколько обманутых ими и разбившихся кораблей. Острова, крутые голые утёсы, разбросанные там и сям, похожи на ещё неведомых африканских чудовищ. Особенно один, совсем лев, приготовившийся к прыжку, кажется, что видишь гриву и вытянутую морду. Эти острова необитаемы из-за отсутствия источников для питья. Подойдя к борту, можно видеть и воду, бледно-синюю, как глаза убийцы. Оттуда временами выскакивают, пугая неожиданностью, странные летучие рыбы. Ночь ещё более чудесна и зловеща. Южный Крест как-то боком висит на небе, которое, словно поражённое дивной болезнью, покрыто золотистой сыпью других бесчисленных звёзд. На западе вспыхивают зарницы: это далеко в Африке тропические грозы сжигают леса и уничтожают целые деревни. В пене, оставляемой пароходом, мелькают беловатые искры — это морское свеченье. Дневная жара спала, но в воздухе осталась неприятная сырая духота. Можно выйти на палубу и забыться беспокойным, полным причудливых кошмаров сном»