«Врач для бедных»: почему Борис Стинский не покинул Донбасс ради карьеры на Западе.
О донбасском травматологе, заслуженном враче Украины Борисе Стинском часто рассказывали местные СМИ. С его именем связаны разработки новых медицинских методик и великое множество простых человеческих историй. Там, где теряют надежду другие врачи, Стинский находит возможность поставить пациента на ноги. Вернее, находил — 2 июля знаменитый травматолог скончался после тяжелой болезни.
Опасный путь новатора
Однажды при взгляде на лошадиную сбрую, которая жестко фиксировала положение оглобель, Гавриила Абрамовича Илизарова осенила мысль: подобный механизм можно использовать для лечения открытых переломов. Иные исследователи полагают, что это всего лишь красивая легенда, а идея аппарата пришла к ортопеду после долгих исследований. Как бы то ни было, сделать открытие оказалось недостаточно — его еще нужно было внедрить. И на этой стадии у Гавриила Абрамовича начались проблемы…
Одним из тех, кто заинтересовался аппаратом Илизарова, был молодой советский травматолог Борис Стинский. В 1968 году он окончил Пермский государственный медицинский институт, затем работал врачом-ординатором военного госпиталя, ординатором клиники травматологии и ортопедии ПГМИ, главным хирургом города Губаха. А в 1977 году судьба забросила Стинского в небольшой шахтерский городок Енакиево Донецкой области. Здесь он занял должность заведующего травматологическим отделением.
Работы у молодого специалиста оказалось предостаточно. В краю шахтеров и металлургов, где тысячи людей трудятся на опасных производствах, без травм не обойтись, а поэтому с травматологов спрос был особый. Однако Стинский не просто ответственно выполнял свою работу, но и старался внедрить новые методы лечения. К тому времени Гавриил Абрамович уже был известным ученым, а его изобретение доказало свою эффективность, но по-прежнему нуждалось в популяризации.
«Внедрить что-то новое у нас очень непросто, — поясняет коллега Стинского, врач-травматолог Юрий Голышев. — Понимаете, медицина — наука очень консервативная. Медицинское сообщество всегда настороженно относится к разнообразным новинкам. И это понятно: когда ты используешь старые проверенные методы, то получаешь результат, который тебе заранее известен. А если твое новаторство навредит пациенту? Всегда ведь есть такая вероятность. Как потом человеку в глаза смотреть?»
Разумеется, Стинский это осознавал. Но ему открылась и другая истина: медицина не должна топтаться на месте. Понимая это, Енакиевский врач спокойно выслушивал нарекания «старших» коллег из области: «Зачем Вы этим занимаетесь? Не Ваш это уровень, не уровень травматологии в маленьком городе». Ответ его был простым и категоричным: «Буду заниматься». Одним из первых в советской Украине Стинский начал применять метод остеосинтеза аппаратом Илизарова.
Результаты оказались впечатляющими. В Енакиевскую больницу начали приезжать люди со всех городов Донецкой области, из других регионов, из России, а Борис Владимирович Стинский приобрел первую известность.
С годами о донбасском специалисте говорили все больше и больше. Под его руководством в городской больнице внедряли передовые технологии. К примеру, одним из первых Борис Стинский начал использовать процедуру внутри костного промывания — вводить в кость раствор антибиотиков, что помогает снять воспалительные процессы. Метод оказался незаменимым для детей, болеющих гематогенным остеомиелитом — страшным заболеванием, при котором кости ребенка буквально разрушаются. Но с помощью внутри костного промывания этот процесс можно остановить.
Метод ультразвуковой кавитации (опять-таки ноу-хау Енакиевского эскулапа) эффективно уничтожал бактерии при открытых переломах. Их лечение у Стинского почти всегда проходило без осложнений. Специалисты из других городов поначалу не верили, что это возможно, но результаты говорили сами за себя. В Енакиево начали везти пациентов с открытыми переломами из других городов.
Большое внимание Борис Стинский уделял также детской ортопедии, проводил операции высокой степени сложности, выравнивал длину конечностей (в основном у подростков 12−15 лет), устранял дефекты, возникающие после открытых переломов. Всего на его счету более 60 тысяч операций.
Все для отделения
Заведующий травматологическим отделением был буквально влюблен в медицину. Для него не существовало четкой границы между рабочим и свободным временем. Пока другие доктора придерживались графика, Стинский мог приходить на работу в 6 утра и задерживаться допоздна. В своем отделении он контролировал все, начиная от закупки оборудования и медикаментов и заканчивая ремонтом лифта.
Показательный факт: однажды лечение в Енакиевской травматологии проходил депутат-регионал Борис Колесников. После удачной операции он спросил заведующего отделением, чем может его отблагодарить. Стинский ответил, что лично ему ничего не нужно, а вот отделению не помешал бы дорогостоящий операционный стол. На конвейере такие не производятся, это практически ручная работа, и больница не могла позволить себе такую роскошь (цена вопроса — десятки тысяч евро). Так в травматологическом отделении города Енакиево появился чудо-стол.
Учиться, учиться и еще раз учиться
В 1990-е годы в Донецк с гуманитарной миссией приезжали американские врачи. Их задачей было поделиться с коллегами передовым опытом —научить их проводить операции по эндопротезированию крупных суставов. На Западе эта методика активно внедрялась по одной простой причине: она приносила большие деньги. Один только искусственный протез стоит порядка трех тысяч долларов.
Но американские пенсионеры, как правило, могли себе это позволить. А что на Украине? Откуда брать средства, чтобы заказывать такие эндопротезы? К тому же производились они только за границей.
Но Борис Владимирович Стинский понял, что вопросы нужно задавать потом. Вместе с коллегой, травматологом Абакаром Юсуповичем Магомедовым, он отправился в Донецк и узнал, что американским врачам в областной травматологии предоставили отнюдь не самые комфортные условия.
Тогда Стинский перед отъездом иностранных специалистов познакомился с ними и предложил: «Приезжайте к нам в больницу, мы предоставим вам все отделение, будете нас учить».
Американцев предложение Енакиевского травматолога заинтересовало. В 1996 году доктор Кеннет Гимпл из Канзаса и его коллеги впервые приехали в Енакиево и с тех пор приезжали сюда ежегодно в течение десяти лет. Гимпл брал с собой двух-трех хирургов и около 30 помощников. Вместе с американцами донбасские доктора провели большое количество совместных операций, а затем и сами начали практиковаться в эндопротезировании.
«Борис Владимирович не постеснялся их пригласить. А ведь в медицинских заведениях зачастую не очень любят „пришельцев“. Представьте, что к вам в редакцию придут журналисты другого издания и начнут вас учить, как писать статьи.
Но Стинский понимал, что учиться нужно всю жизнь. И благодаря этому пониманию наша больница превратилась в один из первых межрайонных центров эндопротезирования крупных суставов.
В этом направлении мы начали идти параллельно с Киевом. Но вы сравните целый Киевский институт ортопедии и травматологии с нашим отделением, где докторов — раз, два и обчелся! Хотя по количеству операций и, главное, по эффективности мы не отстаем», — рассказывает Голышев.
Духовный учитель
Особую роль в жизни Стинского сыграл его духовный учитель — известный подвижник и ревнитель православия, схиархимандрит Зосима (Сокур). Отец Зосима ушел из жизни в возрасте 57 лет, но за глубину философской мысли его называли старцем.
Он проходил лечение в Енакиевской травматологии. Как раз в это время в отделение доставили шахтеров, которые в результате аварии получили серьезные травмы. Несколько их товарищей погибли, поэтому психологическое состояние пациентов после операций оставалось тяжелым.
Тогда отец Зосима начал ходить по палатам, беседовать с шахтерами, успокаивать их, причащать. Слова батюшки подействовали благотворно — заведующий отделением после этого буквально не узнал пациентов.
Борис Владимирович часто рассказывал эту историю и признавался, что тогда он впервые осознал, какой силой обладают слова настоящего духовного наставника.
После выписки отец Зосима продолжал поддерживать отношения с Борисом Стинским. «Нам удалось в период улучшения состояния батюшки побывать с ним на святой земле на Афоне и в Иерусалиме, — вспоминал врач в одном интервью. — После крещения в реке Иордан он шел счастливый и радовался как ребенок. И у меня на душе было светло, так как осознал, как важно для отца было пройти путь Христа самостоятельно — на своих ногах. И я тогда в первый раз для себя понял, что профессию выбрал правильно».
«Твоя задача — спасать и помогать»
Еще десять лет назад Стинский отмечал, что отец Зосима готовил его к грядущим испытаниям. Предсказания старца сбывались поразительным образом.
«Зосима знал, что наш край будут испытывать огнем и мечом, и об этом он предупреждал Бориса Владимировича. Он говорил: «Когда это произойдет, помни, что твоя задача — спасать и помогать людям», — отмечают коллеги врача.
«Мне кажется, подлинный смысл слов отца Зосимы Борис Владимирович осознал только тогда, когда его предсказания сбылись, — говорит главный врач больницы 1 города Енакиево Николай Степанович Касьяненко. — Но наставления батюшки он выполнил беспрекословно. Не было и намека на то, что Борис Владимирович куда-то уедет, бросит свое отделение в час трудных испытаний. Нет, об этом и речи быть не могло. За время войны он лишь один раз выезжал на неделю в Ростов, а все остальное время был здесь, рядом с коллегами и пациентами».
Николай Степанович Касьяненко познакомился со Стинским в далеком 1982 году, но во время войны в Донбассе едва ли не породнился с ним. Касьяненко заведовал работой 1-го хирургического отделения, Стинский — 1-го травматологического.
В период самых сильных обстрелов целый месяц они буквально жили в больнице. Было очень много раненых: однажды разом привезли 20 человек! Или другой пример: за сутки поступило 52 пациента с ранениями различной степени тяжести.
Но больница продолжала работать. Стинский и Касьяненко вместе осматривали пациентов, распределяли их по отделениям, проводили ежедневные совещания. Вместе они шли на операции. И вместе, кстати, стали героями программы «Вести недели» на телеканале «Россия 24». Девушка-репортер рассказала, как летом 2014 года, когда Борис Стинский выполнял операцию, во дворе больницы разорвался снаряд. Свет погас, но операцию не остановили.
«Работали четко и слаженно, — говорит Николай Касьяненко. — В 2014 году Борис Владимирович показал себя не только замечательным травматологом (это мы давно знали), но и отличным организатором, который умеет действовать в экстремальных условиях. У нас с ним завязалась крепкая рабочая дружба».
Конец земного пути
О своей болезни Борис Владимирович не распространялся и всегда старался выглядеть бодрым. Наверняка многие медсестры, которые в октябре прошлого года приезжали на семинар в енакиевскую травматологию, даже не заметили, что у доктора проблемы со здоровьем.
30 июня Николай Степанович Касьяненко пришел в больницу и узнал, что Стинский… хочет выписываться и выходить на работу! Главврач зашел к нему в палату, начал расспрашивать:
— Борис Владимирович, в чем дело?
— Да что я тут лежу целыми днями? — отвечал тот. — Работы много.
Его уговорили не торопиться. Через два дня Борис Стинский скончался.
***
Борис Владимирович рассказывал, как однажды ему предложили работу в хорошей западной клинике. К слову, таких предложений было немало, но в тот раз Стинский хотел согласиться. На радостях он пришел просить благословения у своего духовного учителя. Отец Зосима без долгих раздумий ударил его посохом по спине: «И думать не смей! Ты — врач для бедных».
Неизбежность смерти делает жизнь осмысленной.
Моя дочь выкарабкалась из лап смерти и потеряла слух. Те дни я помню смутно. Я не жила — я продиралась сквозь время. Надо было выкарабкаться из вторника и как-то дотянуть до среды.
Со стороны я выглядела вполне собранной и целеустремленной женщиной, решала вопросы с предстоящей операцией, вникала в специфику высокотехнологичных имплантов, составляла документы.
Только глаза всегда были опухшие и заплаканные.
Ну мало ли… Аллергия.
Однажды я пришла домой раньше обычного. Что-то там у меня не получилось, справку какую-то не дали что ли, а сроки уходили…
В любой другой момент это была бы просто жизненная рутина, но в тот, именно в тот день, это была трагедия вселенского масштаба.
Я поняла, что больше не могу. Я рыдала со всем отчаянием, на которое была способна, до икоты, до трясущихся рук, до нервного срыва.
Муж тоже не железный. Он больше не мог выносить моих слез и… «выгнал» меня.
— Сходи на маникюр, я тебя умоляю, — сказал он. — Или в магазин. Купи себе чертовы туфли. Платье. Что-нибудь. Тебе необходимо развеяться. Ну что ты как загнанный зверь?! Я не могу уже видеть и слышать твои слезы.
Он практически вытолкал меня из дома.
Я помню, как стояла на лестнице и с интересом рассматривала свои изуродованные стрессом ногти, обломанные, стертые, искусанные.
Да, надо пойти на маникюр.
И я пошла. На автопилоте.
Обычно я приходила на маникюр и говорила: «Сделайте красный!»
Мне приносили на выбор десяток оттенков красного, я закатывала глаза.
Вот напридумывали же женщины от нечего делать какую-то ерунду, сто оттенков, блин, одного цвета, френчики, пилочки, формы ногтей, ну делать что ли нечего, ну ей богу!
— Любой красный, — с легкой досадой отвечала я. — Мне всё равно.
А тогда…
Знаете, я никогда так вдумчиво не делала маникюр, так в тот день.
Я выяснила всю палитру цветов, я с интересом перебирала радугу оттенков, вникала в преимущество гелей над лаками и наоборот, внимательно прослушала лекцию о новинке — лаке, меняющем цвет. Я выглядела как фанат маникюра, который по ряду причин был долго лишен возможности сделать его, и теперь просто дорвался до «счастья».
А на самом деле…
Я просто пыталась выключить себя на час из непроходимой боли, вылезти из колодца моей беды и целый час, зажмурившись, просидеть на солнце.
Которое, кстати, светит для всех одинаково, просто до некоторых, кто очень глубоко в колодце, лучи не добивают…
Я насильно, сама себя, за волосы выдрала из болота и честно прожила тот час маникюром, а не операцией моего ребенка.
Целый час я была Мюнхаузеном. И мне был необходим этот час. Потому что я — мать, которая должна спасти своего ребенка, а для этого необходим колоссальный ресурс нервов и выдержки, а стресс и страх выкачивают его, этот ресурс, каждую минуту, и вот хотя бы на час заткнуть эту утекающую энергию этим маникюром было жизненно необходимо, потому что, когда тебе плохо, то это как падающий самолет: и перегрузки, и турбулертность, и вот тогда «сначала маску на себя, потом — на ребенка».
Домой я вернулась покладистая, спокойная, чуть виноватая.
Мои пальцы блестели леденцами.
Я стала готовить нормальный обед, впервые за несколько месяцев.
Придумала сложносочиненные блюда — суп и лазанью.
— Ох, маникюр творит чудеса, — сказал муж, обнаружив меня на кухне, среди продуктов. На сковороде уже весело шкворчали овощи, источая вкусный давно забытый аромат домашней еды.
А я просто хотела еще один час вдумчиво прожить, сосредоточившись на готовке. Я прямо заставляла себя думать о рецепте, об ингридиентах, о том, что сначала, тертую морковь или перчик, о чем угодно, кроме того, что хирург со скальпелем скоро будет делать надрезы на голове моей дочери…
А там глядишь, и закончится среда. И наступит новый день. Надо только придумать, как переползти из четверг в пятницу…
Я сейчас переживаю последствия скандала, в который попала на днях.
Скандал сложный, рожденный на 90% личной неприязнью, а на 10%- нежеланием сторон услышать друг друга, вникнуть в чужую правду, допустить ее право на жизнь.
Много людей, желая поддержать меня, пишут в личку свои истории, в которых они были на моем месте.
Я за эти дни поняла важное: также, как у каждого хирурга есть свое кладбище из пациентов, которых он не смог спасти, так и у каждого волонтера или благотворителя есть могилка, в которой похоронена его наивность. У кого-то это огромный погост, у кого-то крошечная урна с прахом сгоревшей веры в порядочность людей, но не обожженных почти нет.
Среди тысяч писем, как жемчужины, дорогие моему сердцу, встречались истории, в которых люди писали, что услышали меня и задумались о том, о чем раньше даже не думали.
Вот, например.
«Знаете, Оля, мы однажды собирали в школе помощь многодетной семье, у них мальчик младший очень тяжелый, четыре года не могли рак вылечить, я сама лично была волонтером, и собирала средства, ходила всех уговаривала. А однажды я пошла в магазин и там, в примерочной кабинке, встретила… эту маму, для которой мы деньги собирали. Она платье покупала. У нее сын умирает, а она платье! Я помню, как рассердилась и разочаровалась, как злилась на нее, что она „воспользовалась“ нашей наивностью, сама лично я потом всему родительскому комитету говорила, что „вот какие люди неблагодарные“. А после всего, что прочла в эти дни… Я вдруг подумала, что… Я сама эти платья покупаю каждую неделю. А у нее возможно, за четыре года это было первое платье… А я ее осудила… Мне так стыдно стало, что я ей все это написала. Мы переехали давно, и я сменила окружение, и не следила за ее историей. И я ей написала вдруг и попросила прощения. За те слова, что говорила у нее за спиной. А она … вспомнила то платье. И говорит, да, хорошее, лежит где-то, я очень похудела после смерти сына…»
И таких писем очень много.
Люди просто задумываются о том, что возможно жизнь не такая однозначная, как им кажется.
И я — задумываюсь.
Знаете, я, наверное, даже понимаю теперь людей, которые говорят, что если у меня есть сто рублей на благотворительность, то я хочу потратить их на лекарство человеку, который без него умрет, а не на платьишко для него.
Это вполне разумно. Рационально. И здраво.
На платьишко и мороженое пусть человек зарабатывает сам, ведь это баловство, а не предмет первой необходимости. А жизнь — это предмет первой необходимости. Жизнь и здоровье. Ваше и ваших детей.
Это здравое мнение, я его… понимаю.
Но опять есть НО.
Я помню тот мой маникюр.
Я понимаю и ту маму, которая на пике отчаяния пошла за платьем.
Я понимаю тех, кто в жизненной агонии не действует по инструкции.
Потому что инструкции эти писали не те, у кого умирают дети.
Не те, кто смотрит на мир через окна больничных палат.
Не те, кто годами заточен в колодце беды.
Их писали те, кто получал за это зарплату.
Я не говорю, что они плохие, эти инструкции. Я говорю, что человек — слишком сложен и многогранен, чтобы можно было написать для всех единую инструкцию о том, как жить правильно, а как — нет.
Как страдать правильно, а как нет.
Как горевать, как выживать, как помогать.
Лично для меня помогать — это кому-то, а не на что-то. Это обнять человека ментально и напомнить ему там, в колодце его беды, о радости жизни. Она есть, она тут, за пределами твоего колодца, ты просто не видишь…
Деньги, конечно, должны быть потрачены абсолютно целевым образом. То есть на то, на что заявлено — на спасение жизни.
Но просто иногда спасение — это именно это пресловутое платьишко. Маникюр. Мороженое. Или бумажный стаканчик кофе в руках.
И не нам, во всяком случае не мне, судить о том, как правильно жить там, в колодце.
Вот мои сто рублей. Потрать их на то, что тебя спасет.
Поймите меня правильно, я сейчас совсем не про отчеты. Не про то, нужны они или не нужны.
Мы уже поняли: нужны. Пусть не тем, кто помогает, так другим. Нужны — значит, сделаем.
Я вообще про другое.
Индульгенция на счастье есть не только у здоровых и нормотипичных, понимаете? Она у всех.
Самое страшное для меня во всей этой последней истерии вокруг моего имени — категоричность. Лютая, злая, ярая, не оставляющая ни шанса на сомнение в своей правде категоричность.
Люди уверены, что знают, как правильно.
А они не знают.
Никто не знает, понимаете?
Категоричность — это слабость.
Категоричность, помноженная на ненависть — слабость вдвойне.
Нам в этой войне очень сложно услышать аргументы другой стороны, хотя бы потому что «борцы за правду» ведут себя как палачи.
Хотя если подняться над схваткой, мы все — про одно. Мы просто ищем ответы.
Ищем и не можем найти. Точнее находим, но разные.
Потому что мы все — разные.
Прямо сегодня кто-то счастлив, кто-то растерян, кто-то напуган, кто-то несчастлив. Как нам найти один ответ на всех, если даже у одного человека на разных этапах жизни эти ответы — разные?
Вчера одна девушка из тех, кто не разделяет мою позицию, предложила свою помощь.
Меня это тронуло.
Я уже привыкла, что «оттуда» приходят только казнить и лить грязь, а тут вдруг раз — и конструктив.
Человек протянул руку.
И сразу захотелось ее пожать, эту руку.
И услышать, что же он хотел сказать, этот человек.
Сегодня у меня день Ангела.
В соцсетях принято клянчить подарки в такие дни. Я сегодня тоже хочу поклянчить.
Подарите мне, пожалуйста, репост этого текста.
Он о том, что думать по-разному — это нормально.
И ошибаться — это нормально.
И многие ошибки совершаются именно по незнанию, наивности и нехватке информации о том, насколько все люди разные.
У всех свои уроки, у всех свои колодцы, и экзамены перед Богом мы сдадим по-разному.
И если кто-то после этого текста задумается о том, что сомневаться, ошибаться и принять мысль, что в мире много чужой правды — это нормально, я буду считать это лучшим подарком из возможных.
С днем рождения, мой Ангел.
Американцы сейчас везде влезли как братья… только цели у них совсем не братские…
Правило: когда вас называют бесценными, остерегайтесь — возможно, вас просто обесценили.
Лайфак: сорвите с себя все ярлыки и стереотипы. Цену себе знать должны только вы.
Хочешь сказать честно — скажи это вежливо. Грош цена искреннему прямому слову, если сказано оно в грубой форме. Даже если правда сурова, сумей подобрать подходящее слово.
Выводы: Честность не имеет ничего общего с грубостью, а вежливость никак не связана с лестью.
*************
Лесть — слово в блестящей обёртке, инкрустированное дешёвыми стразами.
Вежливость — слово, лишенное змеиного яда.
Грубость — ядовитое или деревянное слово, которое бьет наповал.
Честность — голое слово, то, что первое подумалось.
Честное вежливое слово — правда, сказанная без лести, но тактично.
**********
Есть о чем задуматься…
Человек, который постоянно лжёт, полагает, что другие поступают с ним точно также, поэтому ему наиболее тяжело находиться в путах своего самообмана.
От сердца идут те мысли, над которыми человек не думает.
Как надо делать — это знания, как не надо — опыт.
Десять заповедей — это вечность.
— Не годы прошли, а десятилетия… Почему же так больно, когда вижу тебя… А ты вспоминала обо мне?
— А я и не забывала. Но когда вижу тебя, мне уже — НЕ больно…
Сколько бы мы не пытались понять друг друга —
Мы по-прежнему остаёмся равноудалёнными,
Словно карусельные лошадки,
Спешащие по кругу.
Странная работа — делать вид, что занят работой.
Терпсихора психованная.