Чужая жизнь кажется интереснее, когда не знаешь как своей распорядиться.
«Лечь-встать» — всего лишь быт новобранцев. «Умри-воскресни!» — вот это жизнь!"
1989 год, я очень любопытный ребёнок, сижу на уроке, от скуки ковыряюсь в носу, и не только в носу, и вдруг нащупываю у себя под нижней челюстью какое-то уплотнение. Так! Что же это? А оно тут раньше было? Может это что-то страшное? Об Интернете тогда и не слышали, поэтому спросить было не у кого. Ой, и заныло вдруг. Я умру? Я поднял руку, к неудовольствию строгой учительницы, отпрашиваясь в туалет, и долго рассматривал себя в зеркале. Кажется лицо чуть-чуть опухло. И горло красное. Точно хана! Я вспомнил, как в прошлом году мне без всякого обезболивания по садистски удалили аденоиды и мои ноги задрожали.
— Пока ты там прохлаждался, мы половину материала прошли, — высказала мне представительница самого лучшего в мире образования. — Садись уже. И прекрати вертеться!
Этому человеку я не мог доверить свою страшную тайну. Поэтому промолчал.
Охватившая меня паника вечером передалась родителям. Они вертели меня так и эдак, щупали шею, звонили бабушкам и прочим опытным людям. Описывали симптомы. Где-то стаскивались с запыленных полок толстенные справочники фельдшеров, с них сдувались засушенные листы алоэ; подорожники, служившие вместо закладки, безжалостно сбрасывались на пол; раскалялись телефонные трубки допотопных дисковых аппаратов. Никто ничего такого не помнил.
Я лежал и умирал. Сквозь полуприкрытые веки наблюдал за этой суетой, уже мысленно прощаясь с бренным миром, посылая последнее «прости» маме, бабушке и пионерской организации.
Утром мать опрокинула в себя третью банку валерьянки и потащила меня в детскую поликлинику.
— Так? — задумчиво сказал педиатр, ощупывая мой подбородок, челюсть и шею. — Не болит?
— Не-а, — обречённо помотал головой я.
— Странно, — сказал терапевт — Может миндалина какая-то вылезла, или лимфоузел. Короче, это не моя патология. Идите-ка вы к лору.
1989 год. Детская поликлиника районного города. Штурм кабинета лора напоминает взятие Зимнего дворца. Мать, попирая славу матроса Железняка, пробивается к солидной тётке в белом халате. У тетки на голове круглый блестящий рефлектор — знак принадлежности к династии специалистов ухо-горло-носа.
— Что у вас? — строго спрашивает тётка.
— Вот, — мать подталкивает меня к слепящей лампе. Я покорно плетусь, потому что уже поставил крест на своей неудавшейся жизни.
— Болит?
— Не-а, — привычно отвечаю я.
— Странно.
Лор жесткими пальцами мнёт мне шею, горло, челюсть. В её глазах появляется растерянность.
— Может воспаление какое-то. Открой-ка рот.
Я открываю доктору свой внутренний мир.
— Ага, — торжествующе говорит лор. — А вот тут у вас кариес. Может это с зуба инфекция? Гной стекает по каналу и собирается под челюстью.
Мать бледнеет и прислоняется плечом к косяку двери. Снаружи уже бьются в фанеру нетерпеливые пациенты.
— Идите-ка вы к стоматологу. Это видимо его проблема, — бодро говорит лор.
Вот тут мне стало страшно. Уже не за свою жизнь, а просто страшно. В 89-м году я ещё ни разу не лечил зубы. А от одноклассников слышал о стоматологах только плохое. Мол, эти товарищи похуже Гитлера. Им только дай забраться в твой рот — и пиши пропало. Уйдёшь как минимум с тремя пломбами.
Но куда деваться. Таинственное образование требует полного обследования.
В очереди к детскому стоматологу сидят с обречёнными лицами человек пять ребят разного возраста. Некоторые готовятся к смертельной битве, некоторые уже смирились и только тихонечко подвывают от страха. Над дверью загорается красная лампочка, и очередной страдалец исчезает в недрах адского кабинета. Если бы я умел — я бы молился.
Наступает моя очередь. Стоматолог — бодрый старичок лет тридцати пяти с седыми висками смотрит мне в рот.
— Болит? — традиционно спрашивает он.
— Не-а, — так же традиционно отвечаю я.
— Странно, — стоматолог копается у меня в зубах, повторяя какой-то шифр, словно легендарный шпион Рихард Зорге. — Тройка — кариес, пятерка — кариес.
— А это вот что? — в отчаянии спрашивает мать.
— Это? — врач задумывается. — Да-с, странный случай.
— Лор говорит, что это может гной стекать по каналу.
— Точно, — расцветает доктор. — Тогда вам не ко мне. Тут вскрывать надо. А я терапевт. Вам же надо к хирургу-стоматологу. Это в соседнем кабинете.
Очереди в соседний кабинет НЕТ. И это немудрено. Внутри — белая плитка, железное кресло с зажимами, слепящие лампы. Врач — могучий дядька, в плечах косая сажень, трехдневная щетина (хотя мать описывала его, как худощавого вчерашнего студента в очках, но я-то лучше помню!).
Он с интересом вертит мою голову в разные стороны.
— Болит?
— Не-а, — хором с матерью отвечаем мы.
— Ну раз не болит, то это не зубы. Вам бы к педиатру.
— Мы там уже были!
— Тогда к лору!
— И там уже были!
— И что?
— Нас послали к вам. Доктор, помогите! — в отчаянии молит мать.
— Спокойно, мамаша, — уверенно говорит доктор. — У нас лучшая в мире медицина. Сдайте-ка вы анализы, сделайте рентген и понаблюдайтесь пару дней. Кариес лечить будем?
Я посмотрел на железное кресло, на жутковатые инструменты и отчаянно замотал головой.
— Ну и не надо, — облегчённо вздохнул доктор.
Анализы мы сдали. Они оказались в порядке. Рентген в поликлинике поломался, а очередь во взрослой поликлинике растянулась на полгода. А так как непонятное образование не болело и в принципе не причиняло мне какого-то неудобства, постепенно про него забыли. Лишь изредка я по привычке проводил пальцами под челюстью, нащупывал уплотнение, и на секунду мне становилось страшно.
А тут Союз развалился, и всем стало не до моей челюсти.
Я вырос. Детская травма толкнула меня в объятия медицины. И на первом курсе медучилища я начал зубрить анатомию и узнал о существовании подъязычной кости. Той самой, которая опухоль, воспаление, гной от зуба и так далее. Впервые я нащупал своё уплотнение со спокойным сердцем и помянул добрым словом целый консилиум врачей-специалистов.
Коллеги, не надо так.
Чем чаще убеждаю тётку (ну ту, что в зеркале с утра)
«Вы офигенная красотка и да, мадам, Вы молода»
Тем тётка ярче расцветает и пляшут чертики в глазах
Лукавим обе, понимая, что по другому нам… нельзя))))
«Дела в колхозе шли плохо. Не сказать, что совсем плохо, можно даже сказать — хорошо, но с каждым годом все хуже и хуже…»
Идиоты, собравшиеся в кучу, заткнут за пояс любого умника.
Не столь радует, что не о ком злословить, сколь восхищает, что не с кем.
Человек это явление, явление сюда в мир очень ненадолго
И относиться к себе как к Явлению, оправданно.
Чувство юмора — способность отыскать в смехотворном по величине смехотворное по содержанию.
Настоящий гений не считает себя гениальным, то же самое с идиотами.
Именно неуверенный в себе станет доказывать окружающим чужие недостатки. Уверенный же молча продемонстрирует на что сам способен.
В наше время можно гораздо быстрее добраться до места, где ничего уже нельзя поделать.
Жил-был курсант военного училища, будущий лётчик, юноша из очень уважаемой и обеспеченной семьи. Как обычно, перед распределением на место службы, молодые лейтенанты женятся, причём зачастую, чуть ли не на первой встречной девушке, с которой по пьяни переспал. Наш товарищ традициям тоже не изменил и к месту службы ехал с женой, с которой был знаком 2 недели.
Он служил, летал высоко и далеко, Она шлялась с новыми подружками по ресторанам. Через год родился мальчик, а еще через полгода Она уехала с его товарищем, не оставив адреса, но оставив ему ребенка, который надрывался от крика в кроватке в запертой квартире.
Благородные дедушка с бабушкой забрали мальца к себе и поспособствовали переводу сына в лётную часть, дислоцировавшуюся неподалёку от Краснодара, где они жили. Поэтому отец часто навещал мальчика, который рос в любви и достатке.
Так продолжалось 16 лет… Конечно, в Его жизни периодически появлялись женщины, но не на долго и не всерьез,-не получалось полюбить.
Однажды зимой, возвращаясь из города в часть на электричке, Он увидел на вокзале бедно, не по сезону одетую,
молодую женщину с маленькой девочкой, лет 2,5,и что-то поразило сердце военного мужика,-наверное, беспомощность и безысходность, которыми веяло от них за версту. Подсев к женщине и угостив девочку конфетой, стал расспрашивать.
История оказалась простой и обыденной. Она сирота, родных никого. Муж пил, гулял, бил. Успела лишь одеть дочку и на себя накинуть первую попавшуюся курточку, и убежать, чтобы не убил. Идти ей не к кому, денег нет, адрес подруги детдомовской она не помнит.
Не говоря ни слова, Он берет девочку на руки, покупает им в кассе билет и везет к себе в часть, представив на КПП как своих гостей.
В квартире поселил в большой комнате, извинившись за холостяцкий бардак, оставил денег и ушел на службу.
Возвращаясь через два дня с полетов, зайдя в подъезд, учуял запах жареных котлет из своей квартиры и увидел мокрую тряпку на коврике у двери. Позвонив, услышал топот детских ножек и возглас: Папка плисол!"…
Дверь открыла молоденькая, симпатичная женщина с застенчивой улыбкой и негромко сказала: Здравствуйте…А мы вас ждали."
И понял Он, что вот оно,-СЧАСТЬЕ, которого так ему не хватало!
Пенсия — это зарплата за воспитание внуков и за сохранение преемственности поколений.
Недооценивать жизнь нельзя — это может дорого стоить.