Из тридцати пяти лет работы акушеркой, два года я провела как узница женского концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка, продолжая выполнять свой профессиональный долг.
Среди огромного количества женщин, доставлявшихся туда, было много беременных. Функции акушерки я выполняла там поочередно в трех бараках, которые были построены из досок, со множеством щелей, прогрызенных крысами. Внутри барака с обеих сторон возвышались трехэтажные койки.
На каждой из них должны были поместиться три или четыре женщины — на грязных соломенных матрасах. Было жестко, потому что солома давно стерлась в пыль, и больные женщины лежали почти на голых досках, к тому же не гладких, а с сучками, натиравшими тело и кости.
Посередине, вдоль барака, тянулась печь, построенная из кирпича, с топками по краям. Она была единственным местом для принятия родов, так как другого сооружения для этой цели не было. Топили печь лишь несколько раз в году. Поэтому донимал холод, мучительный, пронизывающий, особенно зимой, когда с крыши свисали длинные сосульки.
О необходимой для роженицы и ребенка воде я должна была заботиться сама, но для того чтобы принести одно ведро воды, надо было потратить не меньше двадцати минут. В этих условиях судьба рожениц была плачевной, а роль акушерки — необычайно трудной: никаких асептических средств, никаких перевязочных материалов. Сначала я была предоставлена сама себе; в случаях осложнений, требующих вмешательства врача-специалиста, например, при отделении плаценты вручную, я должна была действовать сама.
Немецкие лагерные врачи — Роде, Кениг и Менгеле — не могли запятнать своего призвания врача, оказывая помощь представителям другой национальности, поэтому взывать к их помощи я не имела права. Позже я несколько раз пользовалась помощью польской женщины-врача, Ирены Конечной, работавшей в соседнем отделении.
А когда я сама заболела сыпным тифом, большую помощь мне оказала врач Ирена Бялувна, заботливо ухаживавшая за мной и за моими больными. О работе врачей в Освенциме не буду упоминать, так как-то, что я наблюдала, превышает мои возможности выразить словами величие призвания врача и героически выполненного долга.
Подвиг врачей и их самоотверженность запечатлелись в сердцах тех, кто никогда уже об этом не сможет рассказать, потому что они приняли мученическую смерть в неволе. Врач в Освенциме боролся за жизнь приговоренных к смерти, отдавая свою собственную жизнь. Он имел в своем распоряжении лишь несколько пачек аспирина и огромное сердце.
Там врач работал не ради славы, чести или удовлетворения профессиональных амбиций. Для него существовал только долг врача — спасать жизнь в любой ситуации. Количество принятых мной родов превышало 3000. Несмотря на невыносимую грязь, червей, крыс, инфекционные болезни, отсутствие воды и другие ужасы, которые невозможно передать, там происходило что-то необыкновенное.
Однажды эсэсовский врач приказал мне составить отчет о заражениях в процессе родов и смертельных исходах среди матерей и новорожденных детей. Я ответила, что не имела ни одного смертельного исхода ни среди матерей, ни среди детей. Врач посмотрел на меня с недоверием. Сказал, что даже усовершенствованные клиники немецких университетов не могут похвастаться таким успехом.
В его глазах я прочитала гнев и зависть. Возможно, до предела истощенные организмы были слишком бесполезной пищей для бактерий. Женщина, готовящаяся к родам, вынуждена была долгое время отказывать себе в пайке хлеба, за который могла достать себе простыню. Эту простыню она разрывала на лоскуты, которые могли служить пеленками для малыша.
Стирка пеленок вызывала много трудностей, особенно из-за строгого запрета покидать барак, а также невозможности свободно делать что-либо внутри него. Выстиранные пеленки роженицы сушили на собственном теле. До мая 1943 года все дети, родившиеся в освенцимском лагере, зверским способом умерщвлялись: их топили в бочонке.
Это делали медсестры Клара и Пфани. Первая была акушеркой по профессии и попала в лагерь за детоубийство. Поэтому она была лишена права работать по специальности. Ей было поручено делать то, для чего она была более пригодна. Также ей была доверена руководящая должность старосты барака. Для помощи к ней была приставлена немецкая уличная девка Пфани.
После каждых родов из комнаты этих женщин до рожениц доносилось громкое бульканье и плеск воды. Вскоре после этого роженица могла увидеть тело своего ребенка, выброшенное из барака и разрываемое крысами. В мае 1943 года положение некоторых детей изменилось. Голубоглазых и светловолосых детей отнимали у матерей и отправляли в Германию с целью денационализации.
Пронзительный плач матерей провожал увозимых малышей. Пока ребенок оставался с матерью, само материнство было лучом надежды. Разлука была страшной. Еврейских детей продолжали топить с беспощадной жестокостью. Не было речи о том, чтобы спрятать еврейского ребенка или скрыть его среди нееврейских детей. Клара и Пфани попеременно внимательно следили за еврейскими женщинами во время родов.
Рожденного ребенка татуировали номером матери, топили в бочонке и выбрасывали из барака. Судьба остальных детей была еще хуже: они умирали медленной голодной смертью. Их кожа становилась тонкой, словно пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости. Дольше всех держались за жизнь советские дети; из Советского Союза было около 50% узниц.
Среди многих пережитых там трагедий особенно живо запомнилась мне история женщины из Вильно, отправленной в Освенцим за помощь партизанам. Сразу после того, как она родила ребенка, кто-то из охраны выкрикнул ее номер (заключенных в лагере вызывали по номерам). Я пошла, чтобы объяснить ее ситуацию, но это не помогало, а только вызвало гнев. Я поняла, что ее вызывают в крематорий.
Она завернула ребенка в грязную бумагу и прижала к груди… Ее губы беззвучно шевелились — видимо, она хотела спеть малышу песенку, как это иногда делали матери, напевая своим младенцам колыбельные, чтобы утешить их в мучительный холод и голод и смягчить их горькую долю. Но у этой женщины не было сил… она не могла издать ни звука — только большие слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного.
Что было более трагичным, трудно сказать — переживание смерти младенца, гибнущего на глазах матери, или смерть матери, в сознании которой остается ее живой ребенок, брошенный на произвол судьбы. Среди этих кошмарных воспоминаний в моем сознании мелькает одна мысль, один лейтмотив. Все дети родились живыми. Их целью была жизнь! Пережило лагерь едва ли тридцать из них.
Несколько сотен детей было вывезено в Германию для денационализации, свыше 1500 были утоплены Кларой и Пфани, более 1000 детей умерло от голода и холода (эти приблизительные данные не включают период до конца апреля 1943 года). У меня до сих пор не было возможности передать Службе Здоровья свой акушерский рапорт из Освенцима.
Передаю его сейчас во имя тех, которые не могут ничего сказать миру о зле, причиненном им, во имя матери и ребенка. Если в моем Отечестве, несмотря на печальный опыт войны, могут возникнуть тенденции, направленные против жизни, то — я надеюсь на голос всех акушеров, всех настоящих матерей и отцов, всех порядочных граждан в защиту жизни и прав ребенка. В концентрационном лагере все дети — вопреки ожиданиям — рождались живыми, красивыми, пухленькими.
Природа, противостоящая ненависти, сражалась за свои права упорно, находя неведомые жизненные резервы. Природа является учителем акушера. Он вместе с природой борется за жизнь и вместе с ней провозглашает прекраснейшую вещь на свете — улыбку ребенка.
Позже ей был поставлен памятник в Церкви Святой Анны около Варшавы.
Станислава Лещинска польская акушерка, узница Освенцима
Притча о Боге… БОГ СКАЗАЛ МНЕ НЕТ
Я просил Бога забрать мою гордыню
И Бог сказал мне: «нет»
Он сказал, что гордыню не забирают. От неё отказываются.
Я просил Бога вылечить мою прикованную к постели дочь,
И Бог сказал мне: «нет»
Он сказал, что душа её вечна, а тело всё равно умрёт.
Я попросил Бога даровать мне терпение,
И Бог сказал мне: «нет»
Он сказал, что терпение результат испытаний.
Его не дают, а заслуживают.
Я попросил Бога подарить мне счастье,
И Бог сказал мне: «нет»
Он сказал, что даёт благословение,
А буду ли я при этом счастлив, зависит от меня.
Я попросил уберечь меня от боли,
И Бог сказал: «нет»
Он сказал, что страдания отделяют человека от мирских забот
И приближают к Нему
Я попросил Бога духовного роста,
И Бог сказал: «нет»
Он сказал, что дух должен вырасти сам,
А Он лишь будет подрезать меня,
чтобы заставить плодоносить.
Я попросил Бога помочь мне любить других так же,
Как Он любит меня,
И Бог сказал: «Наконец-то ты понял, о чём надо просить»…
Я просил сил,
и Бог послал мне испытания, чтобы закалить меня…
Я просил мудрости,
и Бог послал мне проблемы,
над которыми приходится ломать
голову…
Я просил мужества,
и Бог послал мне опасности…
Я просил любви,
и Бог послал мне нуждающихся в моей помощи…
Я просил благ,
и Бог дал мне возможности…
Я не получил ничего из того, что просил.
Я получил всё что мне было нужно.
Бог внял моим молитвам.
Говорящие фамилии — чушь. Толстой никогда не был толстым, Достоевский сроду никого не доставал, да и у Кончаловского не все всегда получалось
У правительства с олигархами безвыходная ситуация сложилась, а пенсионерам придется учится ласты складывать
прикрываться страной может каждый олигарх… но когда надо идти воевать за страну, отправят народ, которого обворовали эти самые олигархи…
сегодня он окончательно доказал кто он…
он не президент… он прислужник капиталистического хозяина…
нет страны, где нет хозяина…
*** Утро патриота ***
Патриот проснулся, встал, послушал новости по телевизору, заглянул в Интернет, посмотрел в окно.
Страна расправляла крылья. Российская армия, вооруженная новейшей техникой, наводила страх на пиндосов и их союзников и успешно уничтожала террористов. Открывались новые производства. Успешно шло импортозамещение на продовольственном рынке. А за окном, на горизонте, как грибы после дождя, росли новые дома и торговые центры.
*** Утро либерала ***
Либерал проснулся, встал, послушал новости по телевизору, заглянул в Интернет, посмотрел в окно.
Страна катилась в пропасть. Миллиарды вбухивались на ненужное оружие, соседи объединялись против России, российская армия втягивалась в одну авантюру за другой. Экономика рушилась. Импортные качественные продукты заменялись отечественным дерьмом. А за окном, на горизонте, вставали дома и торговые центры, которые начнут разваливаться, не успев построиться.
*** Утро националиста ***
Националист проснулся, встал, послушал новости по телевизору, заглянул в Интернет, посмотрел в окно.
В проклятой многонационалочке продолжали обижать русского человека. Куда надо, войска не вводили, зато вводили куда не надо, явно в угоду мировой закулисе и англичанам. Еврейские и прочие нерусские бизнесмены продолжали наживаться. Русская деревня умирала. А в окне, на горизонте, за окном, на стройках копошились таджики и узбеки, которые, как стемнеет, пойдут грабить, насиловать и убивать русских людей.
*** Утро коммуниста ***
Коммунист проснулся, встал, послушал новости по телевизору, заглянул в Интернет, посмотрел в окно.
Капитализм шел к своему неминуемому концу, хотя мог бы, зараза, это делать немножко и побыстрее…
Мелкими неприятностями ваш ангел предостерегает вас от большой ошибки.
1. Возражение можно считать началом спора, а можно считать его продолжением поиска Истины.
2. Сущность возражения теряет свой вес, если тон возражения недружелюбен.
3. Просьба уточнить — вежливый и мудрый способ возразить.
4. Если маленькое возражение вызывает большое раздражение, то Истину лучше выяснять в другом месте.
5. Не выдавать предположения за аксиомы, не поучать, не огрызаться.
6. Понимать, что есть различное отношение к правде. Правдолюбы любознательны, грамотны, мудры. Правдорубы невежественны, хамоваты, агрессивны. И по большому счёту — укушенные непонятно кем, где и когда. Их словесные выпады имеют отношения к их же психологическим комплексам, но никакого отношения — к предмету обсуждения.
7. Выносить для себя из дискуссии что-то новое. Постигать. То ли о затронутой теме, то ли о собеседнике.
8. Не поддаваться на провокации. Так называемые злободневные темы — лучший повод для раздоров.
9. Оставлять за собеседником право на последнее слово. Истина останется истиной, заблуждение — заблуждением. Но почему бы не сделать человеку приятно?
10. Не комментировать беспросветную глупость, тошнотворную очевидность и очевидную ненависть.
Иногда не успеть — это тоже счастье. Выходишь утром в жизнь и понимаешь, как она прекрасна без всяких ненужных людей и треволнений. Главное — не вспоминать о том, как бежал к кому-то, стирая в кровь ноги. Да, было. Было и прошло.
Гуляли двое по парку…
— Какой красивый клён… Смотри… Какая крона…
Сказал один.
Другой поближе подошёл:
— Клён весь больной. И, слышишь, — стонет.
А клён вскричал:
— Да я красив! И молод я. Здоров! Красивых мне сказали много слов.
И вдруг поднялся ветер сильный. На небе — тучки грозовые. Упал на землю клён красивый. Он изнутри был просто с гнилью…
Иуда Горбачев… тебя прославят в истории, как меченую нечесть, как предателя страны советских людей, которую ты обманул и продал…
Если у вас аллергия или насморк, и вам необходимы капли для носа — вы можете существенно сократить расходы, а именно в два раза, на покупку этих капель, если будете закапывать всего одну ноздрю.
Закапывания одной ноздри вполне достаточно для облегчения вашей аллергической участи, тем более что капать ноздри можно по очереди. Во-первых для гигиенического разнообразия, во-вторых для баланса ноздрей. Науке неизвестно, обладает ли каждая из ноздрей личным самосознанием, но на тот случай, если обладает — лучше капать их поочередно. Ноздри, как близнецы — должны получать все в равной мере, во избежание появления каких-либо психологических проблем любой из них.
В древней Греции, а греки были далеко не дураки, существовало даже одно мудрое философское наставление: Поковырял одну ноздрю — поковыряй в другой!
Наивность одного всегда компенсируется хитрожопостью другого.
Тот, кто искренне желает быть обеспеченным, не работает на того, кто обеспечивает себе безбедное настоящее за чужой счёт.