Благородство и интеллигентность - это чисто природные качества, они даже у животных проявляются.
Не мудрено считать себя святым и, скрестив ноги, отречься от скверн этого мира, особенно если при этом тебя кто-то кормит… Гораздо труднее ОСТАВАТЬСЯ святым, побеждая в себе полчища соблазнов.
…Ляля, именно так ее звали, без отчества, вела в нашей сельской школе кружок рукоделия. Она сидела во главе большого стола, вязала кружевную салфетку и с любовью поглядывала на своих подопечных - склонившихся над пяльцами, крючками и спицами девочек. Муж Ляли Алик плел веники и делал это мастерски - к нему из других деревень приезжали.
Это была странная пара. Он - широкоплечий красавец с огромными ручищами. Она - маленькая, худющая, с огромным шрамом, рассекающим щеку, и навсегда закрытым одним глазом. Если смотреть справа, от Ляли невозможно было оторвать взгляда - такая она была красивая. Но стоило ей повернуть голову - левым боком, - магия тут же исчезала. Оторвать взгляд от уродливого шрама было тоже невозможно.
Дом у них был удивительный - мы туда приходили с девочками, когда Ляля хотела показать нам узор, - подушки, телевизор, стол, тумбочки, вообще любое свободное пространство украшали салфетки, связанные Лялей. Ни одна салфетка не была похожа на другую. Большие и совсем маленькие, круглые и квадратные - Ляля шла по дому и поправляла каждую, поглаживая рукой нитку. Она плохо видела оставшимся «живым» глазом и привыкала «смотреть» руками. Мы этого не знали. Она и наши работы оценивала руками.
- Посмотри, я тут правильно сделала? - подходила к ней одна из нас.
Ляля брала в руки салфетку, ощупывала ее и тогда говорила - что не так.
Больше всего она любила нитки ирис. Белые или фиолетовые. Из них получались очень красивые салфетки. Белые с фиолетовыми цветами. Фиолетовые с белыми цветами.
Как-то мама привезла мне из Москвы настоящую мохеровую шерсть. Я отнесла моток Ляле. Она держала пальцами нитку, медленно сматывала клубок и улыбалась.
- Очень хорошая шерсть, - сказала она.
- А что из нее можно связать? - спросила я.
- Не знаю…
Ляля даже испугалась, что я испорчу эту замечательную шерсть…
Алик тоже вязал. Веники. Они хранились в сарае рядом с домом. Большие, как метла, - для двора, маленькие, но на длинной ручке - смахивать паутину с потолка, широкие и узкие, пушистые и куцые. Алик был знаменитостью - веники Алика служили нескольким поколениям женщин одной семьи. Его секрет был в том, что он плел веники «под заказчицу», по ее мерке - как швея или сапожник. Договариваясь о цене, он разглядывал руку женщины, строение кисти, рост и особенности походки. Веник становился продолжением руки.
Друг с другом супруги не разговаривали. Никто никогда не слышал, чтобы они хоть слово друг другу сказали. Детей у них не было.
Много лет назад, когда они были молодыми, случилась трагедия. Ляля полюбила другого. Она пришла к Алику в сарай, где тот плел очередной веник, и сказала, что уходит. Возлюбленный в это время ожидал во дворе. Алик держал в руках маленький ножик, которым обрезал колоски. Этим ножом он ударил жену, распоров ей щеку и задев глаз. Потом взял ее на руки и понес в больницу. Щеку зашили, глаз спасти не удалось. Возлюбленный Ляли пришел в больницу, когда она спала, накачанная снотворным. Посмотрел и уехал. Ей потом медсестры рассказали, что он сбежал.
После больницы Ляля стала слаба рассудком - так все думали. Она начинала шить лоскутное одеяло и вывязывать половик.
- Ляля, что ты делаешь? - спрашивали ученицы.
- Подарок на свадьбу Ниночки, - отвечала Ляля.
Ниночка, ученица восьмого класса, в этот момент сидела за длинным столом и вязала салфетку. Или вдруг Ляля бралась за детское приданое - вывязывала чепчики, кофточки. Розовыми или белыми нитками.
- Неля родит девочку, - объясняла Ляля, - а у Наташеньки будет мальчик.
- Откуда ты знаешь? - спросила я однажды.
- Марго? Так тебя Георгий зовет? - посмотрела на меня Ляля, хотя прекрасно знала, кто я и как меня зовут. - Тебе я ничего не свяжу.
Она как будто рассердилась, а я не понимала за что. Только испугалась, что у меня детей не будет.
Ляля ушла из кружка. Директор сказал, чтобы она больше не приходила - напугала своими предсказаниями уже всю школу.
Дома она неожиданно перестала вязать салфетки и стала вязать кукол. С длинными черными косами, голубыми или черными глазами, в платьях. Она рассаживала их на кровати и часами могла с ними разговаривать.
Ляля умерла очень тихо и незаметно даже для Алика. Она ни чем не болела, ни на что не жаловалась. Он проснулся утром оттого, что в доме было холодно. «Опять печь не растопила, - подумал он, - что за женщина?» Холодно было не только от не растопленной печи, но и оттого, что Ляля была часов десять как мертва. Алик зашел к ней в комнату - они давно спали отдельно - и замер. Жена лежала в кровати бледная и очень красивая. Шрама было не видно. Совсем. Как будто исчез. Алик заплакал…
Падают не от сильного удара, а от удара, которого не видят!
Есть время шутки, есть время грусти. Когда во время чьей-то грусти шутишь, то можешь в «дыню» получить.
…Пока мы, выплевывая бронхи, задыхаясь и прикладываясь к ингаляторам, пели: «Стаа-а-рая мэлница крутица-вэртица, беца о камни вода…», мама летела на самолете до Минвод. Оттуда еще сутки на двух автобусах и одной попутке. На последнем перевале машина встала - впереди сошла лавина. Ехать дальше было опасно. Все разворачивались и возвращались. Говорили, что можно будет проехать дня через три-четыре - не раньше.
- Слушай, дарагая, давай поедем ко мне, поживешь пока, потом я тебя куда хочешь отвезу, - сказал водитель попутки маме. Он и вправду хотел побыстрее вернуться домой - радовался, что в живых остался. Там, под лавиной, говорили, три машины пропали.
Мама вышла из машины и потопала вверх на гору - в приткнувшееся там селение из пяти домов. Она постучалась в первый. Хозяин оказался владельцем лошади, осла и мотоцикла с коляской. Он пригласил странную городскую женщину в дом. Его жена дала свою фуфайку, шерстяные носки до колен - согреться.
- Слушай, что тебе туда ехать, а? Сиди здесь. Не хочешь - до рейсового тебя довезу, - уговаривал маму горец.
- Мне надо. Очень. У меня там дочь. Ждет. - Мама пила подогретое на огне вино. - Я заплачу.
- Слушай, я сам тебе заплачу, - вспыхнул горец, - только не надо туда ехать. Ты жить хочешь или совсем нет?
В пансионате нам объявили, что родительский день отменяется и концерт тоже. Никто не приедет. Лавина сошла. Дорогу откроют недели через две. В лучшем случае. Мы, конечно, расстроились, но больше для виду. Ведь ко всем не приедут.
- Слушай, ты дочери живая нужна или так, немножко мертвая? - злился горец. - Подождет твоя дочь. Три-четыре дня. Там поедем.
- Нет, мне надо. Я обещала. Я ее два месяца не видела. Тут ведь недалеко. За перевалом.
- За пэрэвалом, недалэко, - передразнил ее горец. - Женщина, у тебя мозги есть? Я летать не умею. Я же не птичка. Снег видишь? Гору видишь? Там люди погибли, понимаешь? А если еще одна лавина?
- Нет, больше не будет.
- Ты кто? Телевизор, чтобы про погоду рассказывать? Будет, не будет… У тебя муж есть? Как он тебя отпустил?
- Я вдова.
- Вдова она… А дочь сиротой хочешь сделать…
Мама глотнула вина и перешла на осетинский. Женщина - жена горца - уронила тарелку. Горец вскинул голову.
Мама жила в Осетии до шестнадцати лет. Она не забыла язык, хотя сделала все, чтобы его забыть. У нее удивительное чувство языка - мгновенно ловит акцент и говор. В Киеве она будет говорить с украинским акцентом, в Москве - с московским. Тогда, с горцем, она заговорила так, как интонировал он, как интонировали его предки. В то же мгновение она перестала быть сумасшедшей городской женщиной, а стала ему сестрой, родственницей, которой нельзя отказать.
- Пожалуйста, прошу тебя, брат, - говорила мама по-осетински, - у меня никого, кроме нее, нет. Ни мужа, ни сына. Только дочь. Я умру, если ее не увижу.
То ли горец пожалел эту странную женщину, с которой бесполезно спорить, то ли его соблазнила предложенная мамой сумма, за которую он готов был стать птичкой, то ли его поразило это мгновенное преображение и знание языка, но так или иначе, он сел на свой мотоцикл, закрыл маму в коляске овечьей шкурой. Жена горца дала ей в дорогу сыр с еще теплым лавашом, прочитала молитву, и они поехали.
Мама приехала утром. Как раз во время обязательной прогулки в Город Мертвых. Мама посмотрела наверх, закрывая рукой глаза от слепящего солнца, - наверху, вокруг древних могильных плит, бегали дети.
Мама легла спать в кабинете Розы. Она спала двое суток. Роза закрыла дверь на ключ и никого не пускала. Даже позвонить.
- К тебе мама приехала. Только она спит, - сказала мне Роза.
- Как спит? - обалдела я.
Мама приехала и уснула, даже меня не поцеловав, не повидав!
- Ну и пусть спит, раз я ей не нужна, - буркнула обиженно я.
- Ты хоть и умная, но очень глупая девочка, - покачала головой Роза, - не надо сейчас так говорить. Нельзя так. Будешь так говорить, плохо будет.
Вечером проснулась спавшая двое суток мама. Местные жители сказали, что там, на перевале, сошла еще одна лавина. Чудом никто не пострадал.
Я с тех пор верю: скажешь плохое про маму - будет горе…
Высокомерие - бракованный высотомер из-за которого легко разбиться.
Хочу - иду на «я», хочу - иду от «я», но это «я» моё. Командую собой, как я хочу.
Хороший секс как стрельба в биатлоне по тарелочкам. Мазила берет доп патроны, а потом еще и штрафные круги мотает. Везунчик!
Живёшь и ждёшь, и думаешь зачем жить? Зачем ждать?
Что бы люди ни думали о себе, но они тем доброжелательнее, чем счастливее и тем гармоничнее, чем разумнее.
чтобы ты у жизни не попросил, она даст то, что ты заслужил.
Узкие взгляды не могут друг с другом разойтись.
Мечась - хорошо заметать следы.
Разговаривая на больные темы - трудно оставаться здоровым.