Мы все с вами постоянно о чём-то думаем, рассуждаем, мечтаем…
Но, что будет с нами через мгновение — мы точно никто не знаем.
Ползущего не хайте, бога ради, —
рождённый ползать хоть на голову не гадит!
Главное в жизни — уметь превратить свое поражение в победу.
Стервой быть не научишься. Стервой можно стать в один миг, когда ты видишь врага и вдруг понимаешь, что тебе не жить, не быть, если ты этого врага не прихлопнешь, как комара, который твоей крови насосался…
«Говорят, что настоящие мужчины ничего не боятся. Наверное, он был не настоящим? И всегда чего-то боялся. В детстве ему частенько приходилось оставаться одному. Родители допоздна пропадали на работе. И видел он их только по утрам. Перед школой. После школы он делал уроки, смотрел кино по телевизору и ложился спасть. Но стоило только выключить свет, как в комнате начинали раздаваться непонятные и странные звуки. Какие-то бесформенные тени появлялись на стенах. Словно злобные карлики, чудовища и приведения начинали окружать его со всех сторон. Он прятался под одеялом, но это не помогало. Всё равно было очень страшно. Вскоре он начал заикаться.
Когда отец догадался, почему он заикается, то сказал ему:
— Когда боишься, сделай шаг. Просто сделай один шаг.
Сделать это было совсем не просто. Но однажды он собрался с силами и решил поймать этих чудовищ. И устроил на них засаду. В ту же ночь он узнал, что приведения и чудовища, которые подбирались к его кровати по ночам — это всего лишь тени от герани и алоэ, что росли на подоконнике. А страшные и непонятные звуки издавала маленькая серая мышь, которую он обнаружил в кладовой.
Он родился с врождённым пороком сердца. Родители оберегали его от лишних нагрузок. И он был уверен, что умрёт молодым. Мысль эта была ему очень приятна, потому что делала его не таким как все. Хотя бы в его мыслях. Но, с другой стороны, он боялся, что многое не успеет сделать. Не успеет попробовать. Не успеет узнать. А потому он ходил на все факультативные занятия в школе: на физику, химию, математику. В шахматный кружок в Дом пионеров и в Музыкальную школу. Занимался в бассейне, в спортивной школе и в театральной студии. Правда, со спортом дела особо не ладились. Рос он болезненным и слабым, плавать научился только в десятом классе. Но плавать ему понравилось. Не на время, конечно. Но пару километров он научился проплывать без особого труда. И бегать на время у него тоже не получалось. Но в старших классах, совершенно неожиданно для себя, он узнал, что бегать ему нравится. Особенно на длинные дистанции (15−20 километров).
Да, ему всё это было интересно. И он торопился. Торопился жить. Именно тогда он узнал, что время для людей течёт с разной скоростью. Одни не успевают за долгие, долгие годы сделать ничего путного. Другие успевают сделать многое и за очень короткую жизнь. Потому что человеческая жизнь измеряется не часами и минутами, а делами и поступками.
После девятого класса он неудачно упал с турника и заработал двойной компрессионный перелом позвоночника. Он испугался, что не сможет ходить. Но приехала его бабушка. Подарила ему игрушечных солдатиков и пушку, стреляющую на пару метров небольшой пластмассовой ракетой. И научила его правильно играть в эту игру — после каждого залпа его солдаты должны были перемещаться по равнине (на ковре), в горах (на диване) и в лесу (под столом и стульями). И он вынужден был целый день ползать вместе с ними. А потом приучила его рисовать и писать стихи — чтобы по вечерам он не оставался наедине со своими переживаниями. И за лето поставила его на ноги.
А еще он боялся, что проблемы с сердцем и позвоночником помешают ему поступить в военное училище. Но стоило лишь „потерять“ свою медицинскую карту, как он стал совершенно „здоров“. И даже годен к строевой службе. Возможно, врачи не могли предположить, что кто-то решится поступать в военное училище с такими проблемами? Или потому, что где-то далеко на юге уже второй год шла война и военно-врачебная комиссия была не столь привередлива, как обычно?
Когда он уже учился в военном училище, командир роты принимал в бассейне зачёт по прыжкам с вышки. В зачёте не было ничего сложного. Курсанты, один за другим, поднимались на трёхметровую вышку и прыгали с неё в воду. Но когда он сам поднялся на вышку, страх высоты парализовал его. Он помнил слова отца про один шаг. И с огромным трудом смог его сделать. Но прыгать с пятиметровой вышки отказался. Хотя, наверное, он бы мог сделать ещё один шаг? Правда, позвоночник его второго прыжка уже бы не выдержал. И уже на следующий день его бы отчислили из училища по состоянию здоровья из-за травмы позвоночника. Это было очень стыдно. Стыдно, что командир роты сейчас начнёт заставлять его прыгать, а он не сможет. Но, к его удивлению, ротный заставлять его не стал. А просто поставил в своей записной книжке минус напротив его фамилии. Но ещё страшнее было то, что его товарищи будут считать его трусом. Однако и они не обратили на его отказ особого внимания. Вскоре выяснилось, что кроме него ещё несколько курсантов отказались прыгать с пятиметровой вышки. Чуть позже он узнал, что это были не плановые занятия по физподготовке, а всего лишь спортивно-массовая работа. И все эти „плюсы“ и „минусы“ в записной книжке ротного никуда больше не шли. А когда на следующий год, в составе своего спортвзвода, он стал Чемпионом Московского военного округа по военно-прикладному плаванию, оказалось, что многие его однокурсники не только не умеют прыгать с вышки, но даже плавать не умеют. Это стало для него настоящим открытием. Но тогда он понял, иногда победа может быть Пирровой. Что бывают ситуации, когда лучше проиграть какие-то отдельные сражения. Важно выиграть „войну“.
А в Афганистане он почему-то был уверен, что его убьют. На войне, в войсковой разведке и в пехоте командиры взводов живут не долго. Это все знают. А потому бояться смерти было как-то глупо. Единственное он старался, чтобы уцелели его разведчики. Это у него получилось. Но когда наступил месяц его замены, двадцать пятый месяц его службы в Афганистане, он вдруг испугался. Испугался по-настоящему. Но чтобы никто об этом не догадался, начал загружать себя работой. В рейды его уже не брали, но по собственной инициативе, он ходил в банды, вёл переговоры с главарями моджахедов, разминировал дороги — лишь бы чем-то занять своё время. Потому что, когда ты занят делом и когда боишься за других, за себя самого уже не так страшно.
Через несколько лет врачи скажут ему, что его старая, полученная ещё в Афгане, пневмония — совсем даже не пневмония. Что болезнь на последней стадии. И что времени у него осталось уже не много. Его родители умерли от этой болезни. Он видел, как тяжело и мучительно они умирали. И тогда он испугался, что может стать обузой для своих близких. Потому что ещё более тяжело и мучительно именно для них — ухаживать за умирающими.
По странному стечению обстоятельств, именно в эти дни ему позвонили его друзья из VST (организация ветеранов войск специального назначения) и предложили принять участие в антипиратской компании в Индийском океане и в Красном море. Предложение было более чем кстати. Оно позволяло уйти легко и красиво.
Уже через несколько дней на южном побережье Шри-Ланки он поднимался на борт сухогруза, шедшего под флагом Доминиканы из Малайзии в Суэц. Через две недели, когда в Аденском заливе в окрестностях острова Сокотра быстроходные пиратские катера окружили корабль, он отправил секьюрити вместе с экипажем в цитадель (убежище). А сам вёл огонь по пиратским катерам с капитанского мостика. Не подпуская их к кораблю. Это было похоже на какую-то детскую игру. И правила этой игры ему нравились. Он стрелял по моторам и по бортам пиратских катеров, стараясь не попасть в самих пиратов. Пираты стреляли по нему. Всё было правильно — ведь это он хотел умереть, пираты хотели жить.
На двух катерах он смог повредить моторы, остальные катера стали набирать забортную воду и терять ход. Оставалось самое главное — выждать момент, когда пираты откажутся от нападения, и повернут назад. И только тогда подставиться под какую-нибудь шальную автоматную очередь. Но неожиданно на горизонте появился военный корабль. До его подхода было ещё больше часа, но пираты не стали искушать судьбу, взяли на буксир повреждённые катера и неспешно направились в сторону Сокотры. Преследовать их никто не стал. Теперь они были „обычными рыбаками“ (при необходимости, у них оставалась ещё уйма времени для того, чтобы незаметно выбросить за борт оружие). Доказать иное было сложно. Да, и уже не важно, подходящий для него момент был упущен. По нему больше не стреляли. Это было печально. Тем не менее, домой он вернулся немного окрепшим и отдохнувшим. Сердце только сильно болело. Ну, так оно всегда болело.
А потом он встретил её. Поначалу он очень удивился. Ведь она была слишком красивой, слишком яркой, слишком влюблённой. И слишком хорошей для него. И тогда он испугался, что может потерять её. Испугался до глубины души! Потому что это было не правильно, ужасно, невозможно! Ведь он ждал и искал её всю свою жизнь! Этот страх начинал разъедать его изнутри. Но как-то вечером к ним в гости зашёл его друг альтист Данилов. И сказал ему по большому секрету:
— Боящийся не совершенен в любви.
Эта мысль показалась ему забавной.
Удивительно, но вскоре его болезнь отступила. Когда он уже перестал надеяться, жизнь подарила ему настоящую Любовь. Подарила Время. И шанс сделать ещё что-то очень важное и нужное. И тогда он перестал бояться.»
Бегу от помыслов порочных,
В жене любовницу лелею,
Иных любовниц не имею,
Не моден, да, но счастлив точно!
Никогда не задаваться вопросом «почему» — главный секрет душевного спокойствия.
У каждого человека есть некое идеальное представление о самом себе. Нам кажется, что мы все в своей жизни делаем правильно, что мы хорошие, никому не желаем зла. Правильные, культурные, честные, нравственные. А если мы и делаем что-то «неправильное», так ведь у нас всегда есть на то основания. Если мы насолили кому-то, то, разумеется, «плохому человеку». Если мы не откликнулись на чью-то просьбу, то это просто потому, что были «очень заняты». Если, наконец, мы соврали, то конечно — исключительно «во благо».
… — Мы боимся признаться себе — Тьма есть и в нас. Признать в себе наличие Света и проще, и приятнее. А согласиться с тем, что в тебе Тьма — нет.
Творческие натуры часто похожи на фокусников-иллюзионистов, но большинство из них мастерами не назовешь. Разыгрывая одно и то же представление на шаткой сцене со стандартными декорациями, неутомимые фигляры изо всех сил притворяются чудотворцами. Но чуда не происходит. И даже волшебства нет в этих вымученных пассах, рассчитанных на внешний эффект.
Тогда, выдавая себя за представителей мейнстрима, и даже обзаведясь для весомости более-менее ярким мастером, «вожаком», они сбиваются в стаи. В сообществах, в массовке, бесталанные люди чувствуют себя увереннее, безопаснее. Становятся более плодовитыми. Наглее себя ведут, вытаптывая вокруг себя всё, что выбивается за рамки негласно установленных правил. Иногда эти жулики от искусства даже способны на убийство. Впрочем, редко — на физическое.
Такими активистами во все времена забиты разнокалиберные кружки по интересам, любительские клубы, конкурсные комитеты и творческие союзы. Негласно договорившись о правилах, «великие комбинаторы» насильно подменяют искусство безвкусной имитацией, и с пылом берутся учить, диктовать, контролировать… Обезличивание, обесценивание всего, что находится за пределами их власти и компетенции, становится средством и целью для «ревнителей эстетического стандарта».
Мастерам такая власть, в отличие от воинствующих эпигонов, не нужна… Мастера не конкурируют друг с другом. У каждого из них свой путь, свой мир. Им не бывает тесно под солнцем.
Под авторитарным «прессингом» многие ломаются, начинают верить, что вся эта чертовщина — нагромождение скучных слов, хаотических линий, случайно пришпиленных друг к другу звуков — и есть «истинное» искусство… Результат печален. Агрессивное эпигонство иногда определяет в эстетике целые направления и становится бедствием для культуры. Толстые журналы заумных, но невнятных стихов. Ворохи уродливых картин на престижных художественных выставках. Заунывные концерты рыхлой, аморфной, бессвязной музыки. Одни притворяются, потому что модно, другие плюются, потому что безобразно. Так прививается стойкая нелюбовь к поэзии, живописи, музыке, литературе.
Могучее эхо эпигонствующих «творческих натур» забивает голос мастера, к несчастью, послужившего «эталоном». Мастеру не сладко, ведь он, вольно или невольно, становится «сакральной жертвой» для ритуальной бесовщины, отталкивающей вменяемых почитателей безостановочным тиражированием оригинальных приемов в искаженном, упрощенном до примитива, гротескном, искалеченном виде. Обряд культурного пожирания, как правило, сопровождается громогласными панегириками. И возразить неловко.
Эта эстетическая трагедия стара, как мир. Таланты и поклонники. Кумиры и фанаты. Мастера и эпигоны.
Не так страшен черт, как его «малютки»…
Лечите свои нервы так, чтобы не нервировать чужие.
Правильный выбор профессии гарантирует вам долгую и счастливую жизнь… ну, или хотя бы сытую смерть.
Поколение безмерно придерживающихся меры.
Вот и встретились мы с тобою
Через срок пролетевших лет.
Голова моя стала седою
И красы твоей прежней нет.
Но остались в воспоминаниях
Огонёк озорной в глазах
И улыбка, что ты на прощание
Подарила мне вся в слезах…
Я ушёл, обещав вернуться,
Но начерчено было судьбой,
Что пути наши здесь разминутся
И нескоро вернусь я домой…
Дни бежали, года торопили
Не давая взглянуть мне назад —
Сколько ж горя мы в жизни испили?
Сколь пришлось повстречать нам преград…
Я женился и ты вышла замуж.
Жизнь текла словно в речкe вода,
Но огонь твоих глаз и улыбка
Мне надежду дарили всегда.
Время шло, за собой оставляя
Не угасший надежды свет:
«Я вернусь к тебе дорогая
И мы встретим с тобою рассвет»…
И пройдя не одно испытание,
Ты стоишь вся в слезах предо мной:
«Ты прости меня за опоздание
И за то, что я был не с тобой».
Не видела-верить не могу. Но другие верят, поэтому хулить не стану.