Горловчане, тише погибайте.
Не мешайте миру мчаться в лето,
Ехать к морю по дорогам новым,
Пиво заготавливать к футболу
Зайцево и Докучаевск, дела
Нет до ваших ран и душ убитых.
Люди вон рассаду покупают
И клубнику запасают в зиму
И зачем им знать, что здесь творится…
Столько интересного на свете.
Ну, а что Донбасс наш убивают,
За четыре года все привыкли
Это ведь давно неактуально,
Принцы женятся, худеют примадонны
Хомяки подвергнуты насилью!
Не до грустных надоевших сводок.
Ларисы Гальцовой
Донецкий двор. На лавочке сидит старик, опустив на палку свою почти лысую голову в фиолетовых пигментных пятнах. Я было прошла мимо, но что-то было в его позе, что заставило меня вернуться. Он казалось плачет.
— Э-ээ, извините… вам плохо? — стараясь не испугать, промолвила я.
— Нет… что вы? У меня-то все хорошо, — смутился старик, он поднял голову и на меня посмотрели два почти прозрачных глаза. — Я за Сирию вот тревожусь. Ох, что в мире творится? Враги пытаются Россию стреножить. Ей нужно выстоять. Но вы не переживайте, спасибо, что поинтересовались — у меня все хорошо.
У нас все хорошо. Повторяйте это чаще!
Про «хорошо» донецких пенсионеров мне известно прекрасно — война, для некоторых — уже вторая, нищие пенсии, которые называются помощью, разлука с близкими на той стороне, невозможность получить заработанную пенсию на Украине, а часто с нею и невозможность понять — что же происходит вообще и когда окончится. А вот, подишь ты, Сирия, Россия…
И такие ведь не только донецкие старики.
— Была в Москве недавно, у моих хороших друзей, которые еще задолго до войны уехали из Донбасса в Россию. Они хорошо устроились, все работают, живут в чудесном районе, дважды в год отдыхают, где хотят, — рассказывает мне знакомая — директор одной из школ Донецка. — Но вот знаешь, они постоянно всем недовольны — зарплатами, ценами, условиями. Столько жалоб от них выслушала за несколько дней, даже неудобно стало о своем говорить, что у нас тут происходит, да и не привыкла жаловаться. Они, правда, у меня поинтересовались, как мы тут в Донбассе. Отвечаю: «Хорошо. А когда не стреляют, совсем хорошо!» Мы и правда счастливы малым.
Юлия Андриенко.
оя первая мысль утром. И последняя — перед сном.
Человек человеку нужен, словно воздух, еда и дом.
Человек человеку — смысл, чтобы просто дышать и жить.
Человек человеку послан,
чтобы было,
кого
любить
Когда-нибудь я тоже постарею.
Но, вот беда, стареть я не умею…
Придётся жить веками молодым,
любить девчат, и напиваться в дым…
23 мая 2018 год.
Уж пять минут, как крики
«Горько», отзвучали.
А мы ещё ребёнка не зачали…
23 мая 2018 год.
— А если она начнет забывать закрыть воду, выключить плиту?
— Нет, в быту она очень организованна.
— Но почему она меня не узнала? Разве я для нее не важна?
— Лиз, я не знаю, правда. Она тут предложила забрать твои детские платья. Помнишь, я всегда за тобой донашивала — ростом была ниже.
— Помню. Мне было жалко отдавать тебе свои платья.
— Да? А я радовалась. Ольга Борисовна смотрит на меня и видит девочку, подружку своей дочери. Она сказала, что ты опять вытянулась и нужно перебрать гардероб — выбрать платья, которые мне подойдут.
— И что мне делать?
— Не знаю. Мама говорит, что это может длиться годами, а может закончиться неожиданно. Зависит от сердца. Сердце у Ольги Борисовны, слава богу, здоровое.
— Ты считаешь, что жить так — это слава богу? Не узнавать собственную дочь — это слава богу? Не знать, не слышать, что я вышла замуж, — это ты называешь слава богу? И узнавать чужого человека — это слава богу? — Лиза расплакалась. — Как ты думаешь, она перестала меня узнавать из-за того, что я не была на папиных похоронах?
— Не знаю, Лиза, я правда не знаю.
— Ты считаешь, что, если бы я тогда приехала, мама бы не заболела?
Полина не ответила.
Так Лиза осталась совсем одна. У нее был только Рома, который был ей мужем, но чужим человеком. С которым было удобно жить — по расчету.
Когда Рома переехал в ее квартиру, Лиза поначалу удивлялась. Он спрашивал разрешения сходить в душ, включить телевизор. Он спрашивал, где стоят кастрюли и где хранятся мешки для мусора. Он не осмеливался залезать в ящики стола и чувствовал себя как в гостях.
— Ты странный, — заметила Лиза, — в чужих домах ты был хозяином, и мне это в тебе нравилось…
…Ольга Борисовна церемонно прощалась, желала Роме всяческих успехов, дописать диссертацию и стать достойным своего учителя молодым ученым. С Лизой она простилась вежливо, сдержанно и слегка удивленно.
Полина вышла их проводить.
— Она меня не узнала или мне так показалось? — уточнила Лиза у подруги.
— Скорее всего, не узнала. Она только маму узнает сразу. Меня иногда с тобой путает, — ответила честно Полина.
— Дальше будет хуже?
— Думаю, да. Она пьет препараты, но сама понимаешь — потрясение, возраст.
— Как же она работает?
— Давно не работает. Но думает, что работает. Собирается, делает прическу, выходит из дома и забывает, куда шла. Возвращается домой и думает, что была в институте.
— Может быть, ей нужно сказать? Что у нее провалы в памяти?
— Мама ей говорила, но Ольга Борисовна забыла. Понимаешь, она живет прошлым, в том времени, когда была счастлива. Рассказывает, как мы были маленькими, как ходили в садик, как они с Евгением Геннадьевичем ездили в Гурзуф летом. Она все помнит, в мельчайших подробностях — как проходили через будку, делали отметку в медкнижке, брали лежаки. Она помнит, какого цвета у нее был купальник и как Евгений Геннадьевич далеко заплывал, а она волновалась. Помнит пирожки с вишней, которые покупали каждый день на набережной. Вишни тогда было много, пирожки растекались, она съедала сразу два и волновалась за фигуру. Кстати, она очень интересно рассказывает — как покупали домашнее вино, катались на катере, жили в крошечной комнатушке и были счастливы. Просто удивительно, какая у нее память на детали — она помнит толстую медсестру, которая отмечала в курортных книжках проход на пляж, и даже помнит, что у той была помада морковного цвета, почти такого же морковного цвета волосы, и она расстегивала халат почти до пупка от жары. И отдыхающие мужчины краснели и бледнели, глядя в ее внушительное декольте. А эта медсестра не собиралась никого завлекать своими формами, просто ей было жарко. Они еще шутили, что Евгений Геннадьевич чересчур долго сдает их книжки, а Ольга Борисовна делала вид, что ревнует его. Мама говорит, что Ольге Борисовне так проще — помнить то, что ей дорого, что казалось важным. Знаешь, она вспоминала, как купила тебе сарафан. И как ты радовалась обновке. Иногда она думает, что Евгений Геннадьевич уехал в командировку — читать лекции, и ждет его возвращения…
…Сойдясь странно и, можно сказать, противоестественно — без особого желания и чувств, — Рома с Лизой поженились. Они все же заехали к Ольге Борисовне. Та приняла Рому хорошо — разливала чай, беспокоилась по поводу торта. Мария Васильевна намешала салатов, Полина была вызвана для подстраховки, чтобы поддержать беседу. Рома вел себя тихо, спокойно, починил кран в ванной, который давно капал, оставляя ржавую борозду на белом кафеле. Ольга Борисовна утверждала, что кран вовсе не капает, просто нужно не до конца завинчивать вентиль. Но Рома был рад приложить руки к привычному делу.
Мария Васильевна если и была удивлена выбором Лизы, то виду не подала. Полина искренне радовалась за подругу. Рома ей нравился домовитостью и сдержанностью. Да, они были совершенно разные, но, может, именно такой мужчина и нужен Лизе?
В конце вечера, когда Рома с Лизой, собираясь, толкались в прихожей, Ольга Борисовна вдруг разразилась пламенной речью в адрес покойного супруга. Она рассказывала, каким он был замечательным ученым, прекрасным человеком, раз у него такие достойные ученики, которые не забывают, помнят и приходят проведать ее, вдову.
Мария Васильевна переглянулась с Полиной. Лиза замерла. Так она узнала, что у ее матери начались проблемы не только с ближней памятью и днями недели. Рому она приняла за одного из учеников и подопечных покойного мужа. А новость про свадьбу забыла, едва услышав. Она не готова была принять мужа дочери, и ее несчастный мозг поставил защиту на подобную информацию…
Кто начал с конца, тот ничего не сделал.
Бороться с ленью — хорошо, не иметь данного соперника — куда лучше.
Если женщина говорит «Нет» — это значит «Может быть». Если женщина говорит «Может быть» — это значит «Да».
— А если женщина говорит «Да»?
— Если женщина говорит «Да», значит, она не женщина!
Черней чернил глаза у ночи,
Желанней солнца искры сноп,
Огонь свечи откроет очи,
Игра теней запляшет вновь,
Опять как в сказке страх таится,
Волшебный звук «седой» доски,
Ногой ты ищешь половицы,
Чтобы тайком пройти сквозь сны,
И затаив едва дыханье,
Прикрыв ладонью свет свечи,
Ты ищешь дверь в страну скитаний,
Ту дверь, что в детстве не нашли.
Поднимаясь по карьерной лестнице, важно на выходе не опуститься в карьер.
Дымилась роща под горою,
И вместе с ней горел закат.
Нас оставалось только трое
Из восемнадцати ребят.
Как много их, друзей хороших,
Лежать осталось в темноте
У незнакомого поселка
На безымянной высоте.
Светилась, падая, ракета,
Как догоревшая звезда.
Кто хоть однажды видел это,
Тот не забудет никогда.
Он не забудет, не забудет
Атаки яростные те
У незнакомого поселка
На безымянной высоте.
Над нами «мессеры» кружили,
И было видно, словно днем.
Но только крепче мы дружили
Под перекрестным арт-огнем.
И как бы трудно ни бывало,
Ты верен был своей мечте
У незнакомого поселка
На безымянной высоте.
Мне часто снятся все ребята —
Друзья моих военных дней,
Землянка наша в три наката,
Сосна сгоревшая над ней.
Как будто вновь я вместе с ними
Стою на огненной черте
У незнакомого поселка
На безымянной высоте.
Нет, ребята, вы извините, но лайк — это значит «мне нравится».
Это не привет и не «вспомни обо мне, я все еще жив!»
Это не извинение, не просьба об ответном лайке, не предложение пообщаться, не приглашение на ужин, не домогательство, не флирт, не покаяние, не поклонение, не раздевание, не поздравление, не провокация, не стимуляция, не примирение, не возвращение, не компенсация, не премия, не аванс, не измена, не секс, не намек, не развод и не свадьба.
Ничего из этого.
Лайк — это тупо «мне нравится». Нет, не ты. Просто «мне нравится».