Я призываю Вас сломать умы!
Разбить их напрочь, чтоб
не мысля бренно уйти от быта, неизменно
касающегося материальной стороны.
И поминутно к сим проблемам не вращаться,
а развивать мышление, идеи.
Растить мораль, морально разрастаться
и впитывать, вбивать её в мозги людей.
Да, хватит ныть, что всё в стране так худо,
что молодежь бездарна и бездетна.
Что по стране засилье «Фестфудов»
и жрать уж нечего, что в сортире тесно…
Трудитесь сами, и детей растите,
на почве и на пашне приучая к быту.
Поменьше у телевизора сидите,
читайте, понимайте и любите!
Сломайте быт, сломайте мозг бездарный.
Вы научитесь жить - и правильно, и честно.
И выносить экстаз ментальный и нетленный
от форм плодов земельных - не трансгенных.
Трудитесь! Труд облагородит.
И возвратит в Вас веру в человека,
когда бесплатно, по простой и доброй воле
ВЫ помощью поддержите соседа.
С ним ужасно легко хохочется,
говорится, пьется, дразнится;
в нем мужчина не обретен еще;
она смотрит ему в ресницы -
почти тигрица,
обнимающая детеныша.
Он красивый, смешной,
глаза у него фисташковые;
замолкает всегда внезапно,
всегда лирически;
его хочется так,
что даже слегка подташнивает;
в пальцах колкое электричество.
Он немножко нездешний;
взор у него сапфировый, как у Уайльда в той сказке;
высокопарна речь его;
его тянет снимать на пленку, фотографировать -
ну, бессмертить, увековечивать.
Он ничейный и всехний -
эти зубами лязгают,
те на шее висят, не сдерживая рыдания.
Она жжет в себе эту детскую,
эту блядскую жажду полного обладания,
и ревнует - безосновательно, но отчаянно.
Даже больше,
осознавая свое бесправие.
Они вместе идут; окраина;
одичание; тишина,
жаркий летний полдень,
ворчанье гравия.
Ей бы только идти с ним,
слушать, как он грассирует,
наблюдать за ним,
«вот я спрячусь - ты не найдешь меня»;
она старше его и тоже почти красивая.
Только безнадежная.
Она что-то ему читает,
чуть-чуть манерничая;
солнце мажет сгущенкой бликов два их овала.
Она всхлипывает - прости, что-то перенервничала.
Перестиховала.
Я ждала тебя, говорит,
я знала же, как ты выглядишь,
как смеешься,
как прядь отбрасываешь со лба;
у меня до тебя все что ни любовь - то выкидыш,
я уж думала - все, не выношу,
несудьба.
Зачинаю - а через месяц проснусь
и вою - изнутри
хлещет будто черный горячий йод да смола.
А вот тут, гляди, -
родилось живое.
Щурится. Улыбается. Узнает.
Он кивает;
ему и грустно, и изнуряюще;
трется носом в ее плечо,
обнимает, ластится.
Он не любит ее, наверное, с января еще -
но томим виноватой нежностью старшеклассника.
Она скоро исчезнет;
оба сошлись на данности тупика;
«я тебе случайная и чужая».
Он проводит ее, поможет ей чемодан нести;
она стиснет его в объятиях, уезжая.
И какая-то проводница или уборщица,
посмотрев, как она застыла женою Лота
- остановится, тихо хмыкнет, устало сморщится -
и до вечера будет маяться отчего-то.
- Где кошки сегодня спали?
- со мной.
- все четверо?
- ну да. У меня есть голова, два бока и ноги. Так что может больше помаститься. Но при этом уже не пошевельнешься.
Люди - тени, люди - блики.
Были люди - стали лики,
Что глядят на нас лишь с фото,
Удивляя отчего- то Тем, что стали анонимны,
Хоть знакомы были с ними.
Не тревожат нашу память,
Не зажгут в душе уж пламя.
Словно стертые страницы
Пролистала память лица…
Далеко не девочка, жидкая коса, розовая ленточка в белых волосах. Детства как и не было, взрывы словно гром, в книжке дяди пленного чей-то тёплый дом, у нарядной девочки длинная коса, розовая ленточка в светлых волосах. Юности как не было, нищета в стране, стёрся образ пленного, но картинка - нет: светленькая девочка, длинная коса, розовая ленточка в детских волосах. Молодости не было, смены, трудодни, жизнь послевоенная, Боже, помоги, но всё та же девочка в сладких, редких снах, розовая ленточка в светлых волосах. Женский век коротенький, словно спичка - вжик, белые волосики, будто снег во ржи. Кто-то дал ей ленточку, Господи, прости, шепчет: «Как у девочки». Дай ей, Боже, сил.
Люди такие нелепые глупые и смешные. Особенно, те, кто не я.
У каждого человека есть преобладающий над прочими инстинкт - помогать другим людям. Иногда в это сложно поверить, но это правда
Мы часто просим другие жизни, чужие судьбы зажав в руке.
А я свою прошу: покажись мне и покажи мне - сегодня с кем
меня скрепляют такие узы, такие нити стянули кисть,
что я сама, словно крепкий узел, и мир мой вижу теперь таким.
Тут ходят, ищут, скандалят, ропщут. То просят смерти, то смерть клянут.
Тут говорят о деталях - в общем и делят общее - на вину:
свою, чужую - не все ль едино, когда любого из нас учтут?
А я - шепчу жизни: «просто жди нас - мы с ним окажемся скоро тут».
А я целуюсь - чтоб ныли скулы, и говорю - чтобы слов не жаль.
Я так бегу к нему сквозь проулок, что словно вечно могу бежать.
Я обнимаю, смеюсь и плачу. Меняю платья три раза в день.
И я живая - я что-то значу.
Я захожу к нему без одежд,
нелепых масок, четвертой кожи, такой расстегнутой до души,
что заколоть бы какой-то брошью - такие удаль во мне и ширь.
Ни рая, господи, нет, ни ада. Ни обстоятельств, ни дел вокруг,
когда мне можно, влюбленной, падать на перекрестье любимых рук,
когда любви только три минуты, моргнул - и видишь: почти рассвет,
и вот лежишь невозможным утром, ни мысли, кажется, в голове.
Когда он рядом, такой горячий, настолько нагло сейчас красив,
что я предельно чутка и зряча - чтоб только впитывать и носить
его касания, вдохи, стоны. Нам предназначенную весну.
И там, в груди, до того просторно - что просто ухнуть на глубину.
Все принимаю, за все отвечу, во всем - оправдана и честна,
я обнимаю его за плечи, и если это - моя вина,
я очень счастлива, жизнь. Спасибо.
О что угодно бы иссечась, я бы другую не попросила.
Я проживаю свою. Сейчас.
**************************************
И он говорит ей: «С чего мне начать, ответь, - я куплю нам хлеба, сниму нам клеть, не бросай меня одного взрослеть, это хуже ада. Я играю блюз и ношу серьгу, я не знаю, что для тебя смогу, но мне гнусно быть у тебя в долгу, да и ты не рада».
Говорит ей: «Я никого не звал, у меня есть сцена и есть вокзал, но теперь я видел и осязал самый свет, похоже. У меня в гитарном чехле пятак, я не сплю без приступов и атак, а ты поглядишь на меня вот так, и вскипает кожа.
Я был мальчик, я беззаботно жил; я не тот, кто пашет до синих жил; я тебя, наверно, не заслужил, только кто арбитры. Ночевал у разных и был игрок, (и посмел ступить тебе на порог), и курю как дьявол, да все не впрок, только вкус селитры.
Через семь лет смрада и кабака я умру в лысеющего быка, в эти ляжки, пошлости и бока, поучать и охать. Но пока я жутко живой и твой, пахну дымом, солью, сырой листвой, Питер Пен, Иванушка, домовой, не отдай меня вдоль по той кривой, где тоска и похоть".
И она говорит ему: «И в лесу, у цыгана с узким кольцом в носу, я тебя от времени не спасу, мы его там встретим. Я умею верить и обнимать, только я не буду тебя, как мать, опекать, оправдывать, поднимать, я здесь не за этим.
Как все дети, росшие без отцов, мы хотим игрушек и леденцов, одеваться празднично, чтоб рубцов и не замечали. Только нет на свете того пути, где нам вечно нет еще двадцати, всего спросу - радовать и цвести, как всегда вначале.
Когда меркнет свет и приходит край, тебе нужен муж, а не мальчик Кай, отвыкай, хороший мой, отвыкай отступать, робея. Есть вокзал и сцена, а есть жилье, и судьба обычно берет свое и у тех, кто бегает от нее - только чуть грубее".
И стоят в молчанье, оглушены, этим новым качеством тишины, где все кучевые и то слышны, - ждут, не убегая. Как живые камни, стоят вдвоём, а за ними гаснет дверной проём, и земля в июле стоит своём, синяя, нагая.
Ты переводишь слова с одного языка на другой язык,
Весело щелкаешь тонкими пальцами, «не» превращая в «но»,
Знаешь молитву, с которой солдаты в строю примыкают штык,
Песню, которую в море матросы уносят с собой на дно.
Ты наблюдаешь за спящим соседом под медленный стук колес.
Видишь, как жадная старость касается инеем головы.
Ужас вцепился холодными пальцами в корни его волос:
Это его неподвижное тело во сне раздирают львы.
Вот ты и в доме, который не дом, который построил я.
Комната прячется в комнате, зеркало в зеркале, сон во сне.
Каждую ночь перед окнами нас ожидают мои друзья:
Юный матрос, постаревший солдат, комиссар на гнедом коне.
Это похоже на долгий поход в золотое безумие, в звездный лес,
В старую детскую книгу про время, которого больше нет.
Ты переводишь земные слова на язык из страны чудес
И просыпаешься. Все на земле превращается в белый цвет.
Ты переводишь молчание сразу на все языки земли.
Буквы теряют свои очертания. От «никогда» остается «да».
Спящий сосед широко улыбается. В поезде все легли.
В черном окне расцветают огнями огромные города.
Ничто так не беспокоит людей с нечистой совестью,… как нечистая совесть других людей…
Правда??? Идеальные …
И в одночасье обрушилось небо… Рухнуло всё, чему верилось слепо. Росточки доверия - малые крошки, Оборваны ложью, как куст придорожный. Давит свинцово на голову небо, смешав воедино реальность и небыль. Ложью наотмашь!!! Не будешь наивной! Щека полыхает гроздью рябиновой… Чтоб было наукой подставлю другую. Спасибо, судьба, за науку такую…
Мне кажется, ад - как бандитский квартал,
Неблагополучный район…
И тот, кто в приличный район не попал,
Тот в ад навсегда расселён…
Там женщины курят и горькую пьют,
И любят за деньги они.
Там те, кто при жизни снарядами бьют,
Страдают и ночи, и дни…
Там праведных много, кто часто учил,
Других, но упал ниже всех…
Там тот, кто себя не исправив, судил
Людей за талант, и успех…
Там тот, кто боялся, что в ад попадёт,
Поэтому жил, как изгой.
Он думал, что к раю дорогу найдёт,
К другим не касаясь душой…
Но не совершая поступков плохих,
Стремиться к хорошим - не стал…
В нём не было Бога в том мире живых,
Поэтому в ад и попал…
Мне кажется, рай, как Рублёвка в Москве…
Для избранных сказочный дом…
Там каждый прощение выбил себе,
Грехи отложив на потом…
Но после от правильных мыслей устав,
Свой дом очернили до слёз.
За то, что нарушили Божий устав,
Их дом Бог в район перенёс,
Который похож на бандитский квартал…
Неблагополучный район.
А тот, кто о рае совсем не мечтал,
Тот видно, в него помещён…
Кто не из боязни другим помогал.
И искренне сердцем любил…
Наверное, рай - это бедный квартал,
Где золота нет у витрин…
Там семьи богаты душевным теплом
И дети здоровы у них.
Обедают вместе за круглым столом,
Не судят за счастье других…
В том бедном квартале нет клубов ночных,
Но звёзд миллионы горят.
И ангелы ходят в нарядах простых,
Но, Боже, какой у них взгляд!
Ходила по раю блудница в платке…
Молилась за падших людей…
Покаявшись, шла без грехов налегке.
Бог выдал прощение ей…
Мне кажется, ад - как бандитский квартал,
И он переполнен, к тому ж.
А бедный квартал от земли ждать устал
Нашествия праведных душ…
Ирина Самарина-Лабиринт, 2015
Хочу написать о том как похудеть дешево и сердито, и, соответственно, стать при этом здоровой, насколько это возможно и красивой. Потому что быть умной хорошо, а здоровой и красивой приятно.
Этот курс пишу для девушек после 40-ка, т.к. до 40-ка сделать это проще,
После 40-ка, как это не печально, наш организм начинает давать сбои. Желудок работает как-то не так, кишечник барахлит, обмен веществ хромает. И пошло и поехало. А виноваты в этом мы, да, милые девушки - мы. Возраст возрастом, но… Хотя со временем все изнашивается, даже железо и тому подобные материалы. Но!!! Надо что-то делать!!! Чтобы хоть как-то! Хоть что-то!
Возможно, напишу прописные истины. Но это важно. Это надо делать.
Все наши органы нормально функционируют с помощью воды. Поэтому, вода! Нашим органам нужна вода. Желудок и все остальные внутренности пищат и молят нас дать им Аша Дваоша. Знаю знаю: Воду мы не пьем. От воды нам плохо, повышается давление, понижается настроение. Поверьте, ко всему можно привыкнуть, даже к воде. По чашечке, 5 раз в день, через, не хочу,. Со временем вы будете ее пить на раз-два. Зато насколько вам станет легче. Вы будете не ходить, вы будете летать!
Завтра продолжу…
Доброе слово, сказанное в трудную минуту жизни, лечит лучше любого лекарства.
Мы слишком много придаем значение тому, что думают о нас другие люди…"Подстраиваемся"под людей, стараемся угодить… Ведь так важно, чтоб о нас думали хорошо! И сами того не замечаем, как попадаем в зависимость от мнения других. Нам так важно мнение других!