Лучше дьяволу душу продать, чем открывать ее людям для растерзания…
Та осень была единственной, когда я ощутил ее живой. За пальто люди прятали простуженные, другими людьми, легкие. Болели. И я болел, но только не людьми. Осенью. Она обостряла и без того острые углы ушедшего. Воспоминаний. Чужих секретов и молитв. Ей не важно было кто ты - тринадцатилетняя школьница или сорокалетний семьянин. Она ломала всех, в чьих сердцах таилась трещина.
Мы познакомились в октябре и лечили друг друга горячим чаем и поцелуями - это было, пожалуй, лучшее лекарство от всего на свете. Мне тогда было двадцать три, хоть и всем моим видом можно было смело дать тридцать. Худой, в черном плаще и мятых брюках. Темные волосы, короткая стрижка и взгляд. Взгляд человека, что так и не нашел себя в этом мире. А она тогда встречала свою тридцать вторую осень, хоть я не дал бы ей и двадцати пяти. Ох, как она красива была. Стройная. Голубые глаза, что просто невозможно было забыть. Глаза с глубиной океана. Интересно, много ли утонуло в них? Высокий каблук, прямые плечи. Яркая помада. Тот идеал, что привыкли называть «журавлем в небе» многие орлы, а их синицы - сердито молчать вслед. В ней видели шикарную, недоступную, краткую. И не важно, свободна она или нет, вряд ли кто мог осмелится к такой подойти. И многие бы предпочли быть у ее ног, чем на уровне губ. Но только не я. Для меня она была обычной, слабой женщиной, которая просто устала быть мужчиной.
Такие как она, в основном, бывают с теми, у кого кроме денег ничего нет или с чертовски красивыми мужчинами. Я ни к одной из этих категорий не относился. И что она во мне нашла?
С первого дня нашей встречи мы скрывали друг от друга: я - своих неполных двадцать четыре, она - целого мужа. Если бы тогда я был немного повнимательнее, хоть малость не теряя голову, я бы заметил…
«Я была на вашей свадьбе, но ты на меня даже не посмотрел. Стояла у окна, прижавшись к стенке, чтобы просто не упасть и не сползти по ней на пол. Как же я была подавлена. Зажимала ладонью рот, чтобы никто не услышал, как я прощаюсь с тобой. Я была настолько мертва, что и жизни не хватит, чтобы это почувствовать… А знаешь, ты был таким красивым в том костюме. Первый раз за все время я увидела тебя догола выбритым и таким серьезным. Непредсказуемым. И что самое страшное, знаешь? Ты был твердо настроен к этому шагу, в твоих глазах я не увидела ни капельки сомнения. А так пыталась рассмотреть… того нерешительного, но спокойного, что горазд был послать все к черту в последний момент и сделать наоборот. Где он? Где ты и кем ты стал?
Как ей повезло с тобой. Нет, пожалуй, не так. Что же она такого сделала, чтобы взять на себя чужой грех? Мой грех. Я ей желаю столько слез, сколько она любить будет чужого мужчину. Моего мужчину. Желаю мерзнуть ей столько ночей, сколько она тепла отобрала. Чужого тепла. И пусть ей будет не хватать столько тебя, сколько себя я отдала. Безвозвратно.
Ты даже представить не можешь, мой черствый, каково мне было возвращаться в пустой город. Пустую квартиру. Чтобы разделить кровать с тем, с кем делить мне было нечего. Он меня тогда хотел. Единственное, чего хотела от него я - блевать…
Она мне дала понять одну важную вещь. Если понимаешь, что человек тебе подходит, родственная душа, не важно - день, неделю или месяц вы знаете друг друга, нужно хватать на плечо и увозить на край света. Целоваться до утра. Смотреть закаты, встречать рассветы, ужинать при свечах, делать предложение и быть счастливыми. Да, быть может, в будущем все будет плохо, но в настоящем должно быть все прекрасно.
Семь дней и семь ночей я чувствовал ее дыхание за два города от меня. Она читала меня с огромным желанием, как любимую книгу, пересказывая дословно. За семь дней она знала обо мне больше, чем я о себе. Сказать, что я в нее влюбился - это ничего не сказать. Совсем. Всего две встречи она подарила мне. Как время драгоценно. И одну прощальную.
Я помню каждый сантиметр ее волос, каждую линию ладоней, тепло ее губ и каждое малозаметное солнечное пятнышко, что так смущало ее. Сказать, что я запомнил ее - это ничего не сказать. Каждую минуту, каждый час, каждый день я переполнен ею. Незабываемым нежным голосом, каждой картинкой того бесценного времени, ее улыбкой и пятнышками, что так ее смущали. Да, я не вспомню даже цвета глаз своих бывших женщин без фотографии, в то время как о ней я помню все.
Она думала, что оставила мне только свое имя. Но оставила она себя. Во мне. Во сне и в реальности. Я доверился, как никому в жизни. Она ведет меня за руку, слепого, в самые глубины себя. Отпустив руку - не значит, что отпустит сердце.
На прощание она сказала, чтобы я поверил и нашел ее, во что бы мне это не стало - для того, чтобы она поверила в меня. Сказать, что я поверил в любовь - ничего не сказать. Я готов всю жизнь искать то, во что я верю. Весь мир перевернуть и найти. Найти, чтобы больше никогда не отпустить. Я не потерял, она вся во мне. Я не привязан, а напротив - обрел свободу. Я не грущу по ней, а наполнен счастьем. Можно всю жизнь прожить с человеком, который не знает любимой песни. А можно всего за семь дней найти свою песню в человеке…
Там, наверное, тоже осень
И гуляют по парку дети…
Кто-то весточку скинуть просит
И на просьбу Господь ответит…
Сядет птичка на подоконник…
Я узнаю твои приветы…
Я тебя, как живого, помню
Этой осенью, этим летом…
А когда-то мы шли по парку
И кормили голодных птичек…
Мне бывает от боли жарко…
Я звоню тебе по привычке…
Покупаю печенье к чаю
То, которое любишь очень…
Слышишь, дедушка, я скучаю.
Сны меня навещают ночью…
Там вы с бабушкой и площадка…
Я смеюсь… Вверх и вниз качели…
В ту минуту на сердце сладко.
Больше нету вас неужели?
Только сердце портреты носит
Самых близких людей на свете…
Без родителей встретят осень
Поседевшие чьи-то дети…
Только прошлым дышать не надо,
Забывая о настоящем,
А ценить тех живых, что рядом…
И, любя, обнимать почаще…
Ирина Самарина-Лабиринт, 2015
Она совершенно разная. Не похожа ни на одну, ни на другую. Я влюбился в ее талант отдаваться до последней капли. Прыгать, чтобы разбиться. Чувствовать, чтобы жить. Я никогда не встречал женщину, которая способна на поступки. Встретил. Осторожно дотронулся. Эмоции - вся ее жизнь.
Где терпение, там и любовь? Нет. Любовь там, где ты способен видеть. Способен дышать полной грудью. и идти в полный рост. Любовь там, где закрывают глаза и видят очертание знакомого. Лица. Я представлял, что я слепой, чтобы руками чувствовать каждую линию. Чтобы прикасаться пальцами, а видеть закрытыми веками. Я поглощал ее ладонями. О, волосы. Пшеничные, мягкие волосы. Наизусть ее тело. Даже запах. и тот - наизусть.
Мы лежали вдвоем среди поля. Пересохшие губы у нее. Ветер устало прощал мое время. Минуты. Наше «до встречи» он не прощал. Так сладко прощаться, так горько идти не оглядываясь. В предвкушении нового дня. Возвращаться по знакомой дороге. Не видеть вокруг, не слышать вокруг. Заблудиться молча в себе. Я шел и грустил, я шел и смеялся. Я бесконечно не отпускал ее от себя. Ни на шаг, ни на крик. Я в каждом прохожем ее бы узнал.
Сохранить поцелуй, чтобы скорее вернуться. Похолодало вокруг. Приехать согреть. Недогретая, бедная. Недоцелованная. Сохрани мои: тонкие, сладкие губы. Пересохшие? Для меня сохрани. Я влюбляюсь в мир, я влюбляюсь в погоду. Я влюбляюсь в солнце и дождь. Я во время влюбляюсь, оно ведь проходит. И я прихожу снова к тебе. Стучусь. Познаю по каждому слову. Вникаю. По каждому жесту. Я вливаюсь в тебя. В твои мысли. Жизнь твою разделяю.
Но никогда, слышишь, не смогу тебя ни с кем разделить.
Мне жаль людей, что дышат злостью,
Надменно смотрят свысока -
На тех, кто сгорбившись и с тростью,
На тех, чья ноша нелегка.
Года тяжёлою поклажей,
Огромный ворох из проблем.
Они не совершили кражу,
Им от морщин не нужен крем.
Немного помощи от близких
И даже тех, кто не знаком.
То просто долгой жизни кризис,
Он нарастал. И словно ком -
теперь, как глыба ледяная.
Её под силу растопить.
И отвести хоть чуть от края,
Добром, заботой окружить.
Любому, кто протянет руку,
до дома сумки донесёт.
Жаль не постигли мы науку,
что старость тоже к нам придёт.
Будьте умнее
Умей вовремя отпускать даже тех, кого ты любишь. Это великий закон непривязанности. Когда ты держишься за человека из страха потерять свою любовь, ты теряешь больше. Сделай глубокий вдох, и позволь каждому отвечать за собственную жизнь.
Каждый принадлежит только себе.
Никогда не пытайтесь переделать другого человека. Принимайте его таким, какой он есть, все мы разные, но ведь в этом вся прелесть.
Людей близкими делает не похожесть, не лживые компромиссы и даже не совместное прошлое. Близкими людей делает искреннее наслаждение от разницы. Когда не пытаешься кого-то переделать, переубедить или отчаянно нафаршировать советами. Когда просто общаешься с человеком - как книгу читаешь - в чем-то согласен, в чем-то - нет, но все равно так интересно, изящно и легко, что не оторваться.
К сожалению, чтобы понять такие элементарные вещи, приходится платить высокую цену - терять дорогих людей.
Поэтому, будьте мудрее.
Я ранить могу только тем, чем я ранен сам,
А значит - любовью, рубиновой как вино.
Молитвы французов стекаются в Нотр-Дам,
Моя же возносится прямо в твоё окно.
Просты твои ризы, мой тонкий неверный бог:
Брабантское кружево, лунная нагота…
Я мог бы смести тебя с неба за пару строк,
Но память ладоней в религии слов сильна.
Я истово верю /особенно по ночам/,
Читаю акафисты так, что не спит Лион.
Мой бог принимает спокойно дары к ногам,
Не зная, что после приносится в жертву он.
Я ранен любовью, рубиновой как заря,
Смотри на меня - в этом мире я редкий гость.
Роскошные ризы на ощупь - тела, тела…
Но время - случайно задетый одеждой гвоздь.
Касанья вот эти не спутаешь ты ни с чем -
Пусть будет потом обращённых безумцев тьма.
Но только лишь после в твой маленький Вифлеем,
Заглянет под вечер упавшей звездой строка…
Я мог бы смести тебя с неба за восемь фраз,
За восемь походов к прекрасным чужим богам.
Но смотрит мой бог на меня - и таких вот глаз
Не помнят религии всех уцелевших стран.
Я ранить могу только тем, чем я сам хочу,
Храни меня бог - я пою про твоё вино…
Молитвы французов стекаются к палачу,
Моя же возносится прямо в твоё окно.
Тихо-тихо
…небо падало.
Облетала осень хлопьями,
первый снег стелила / на’долго ль? /
Отражались тучи стёклами.
И обманутыми птицами
бились сумерки в окошечко.
Вот ладонь моя.
…Синица в ней.
Только что погибла крошечка.
Небеса оконной рамою
поманили
…и отбросили.
Вскрыли сердце свежей раною
/ вот и верь чертовке-осени /
Я держу комочек маленький -
тёплый-тёплый
…/ не остыл пока /
вытекает жизнь по капельке,
лишь по капельке…
…по ка… по-кааа-аааа…
Наклонюсь над жёлтой грудкою
и губами трону пёрышки.
Так и хочется под курткою
спрятать глупого заморыша.
Пусть сердечко не откликнется
/ молчаливое по-прежнему /
только небо не противится
неземной,
…последней нежности.
И скользит она потоками,
светом кутая погибшего.
Я вхожу в октябрь -
…тёплая,
чтоб собою греть Всевышнего.
А на юг летят журавлики.
Помашу им -
…я не гордая…
И синичке скромной радуюсь,
…даже если она мёртвая…
Говард Кнолл красавец, и это свойство его с младенчества отличает.
Его только завистник не признает, только безнадежный не замечает.
В Говарде всякий души не чает,
Он любую денежку выручает
И любую девушку приручает -
И поэтому Говард всегда скучает.
Старший Кнолл адвокат, он сухой и желтый, что твой пергамент,
Он обожает сына, и четверга нет,
Чтоб они не сидели в пабе, где им сварганят
По какой-нибудь замечательной блади мэри.
Кнолл человечней сына - по крайней мере,
Он утешает женщин, которых тот отвергает.
Вот какая-нибудь о встрече его попросит,
И придет, и губа у нее дрожит, и вот-вот ее всю расквасит,
А у старшего Кнолла и хрипотца, и проседь,
Он глядит на нее, как сентиментальный бассет.
«Я понимаю, трудно с собой бороться, -
И такая, в глазах его легкая виноватца, -
Но стоит ли плакать из-за моего уродца?
Милочка, полно, глупо так убиваться».
Нынче Говарда любит Бет (при живом-то муже).
Бет звонит ему в дверь, затянув поясок потуже,
Приезжает на час, хоть в съемочном макияже,
Хоть на сутки между гастролей даже,
Хлопает ртом, говорит ему «я же, я же»,
Только он не любит и эту тоже,
От нее ему только хуже.
Говард говорит отцу: «Бет не стоила мне ни пенса.
Ни одного усилия, даже танца.
Почему я прошу только сигарету, они мне уже „останься“?
Ослабляю галстук, они мне уже „разденься“?
Пап, я вырасту в мизантропа и извращенца,
Эти люди мне просто не оставляют шанса».
Кнолл осознает, что его сынок не имеет сердца,
Но уж больно циничен, чтоб из-за этого сокрушаться.
Говорит: «Ну пусть Бет заедет на той неделе поутешаться».
***
Через неделю и семь неотвеченных вызовов на мобильном,
Говард ночью вскакивает в обильном
Ледяном поту, проступающем пятнами на пижаме.
Ему снилось, что Бет находят за гаражами,
Мертвую и вспухшую, чем-то, видимо, обкололась.
Говард перезванивает, слышит грустный и сонный голос,
Он внутри у нее похрустывает, как щербет.
Говард выдыхает и произносит: «Бет,
Я соскучился». Сердце ухает, как в колодце.
Да их, кажется, все четыре по телу бьется.
Повисает пауза.
Бет тихонько в ответ смеется.
Старший Кнолл ее не дожидается на обед.
Многим людям свойственно придерживаться чужих мудрых взглядов в своей речи, но поступают они, как правило, исходя из своих…
Почему, когда пишешь людям несколько сообщений, они отвечают только на последнее?
Мы часто бываем родным как чужие,
Родным-когда совсем чужие…
Как много людей, думая, что знают, чего им не хватает, не догадываются ЧЕГО ИМЕННО!
Некоторые настолько своеобразно нас понимают, что мы затрудняемся понять их.