Альберт Аршакович развёл руками:
- Иван Вениаминович, поражаюсь вашему умению не лезть в чужие дела.
Иван Вениаминович тоже развёл руками:
- Вы не поверите, иногда я не лезу даже в свои собственные дела. И ничего, кроме пользы, от этого не имею.
Вспыхнула рассветно полынья…
Март - пацан вихрастый,
мальчик голый,
вновь купает красного коня…
В нитке амулетом - клык моржовый.
Пальцами взорвав живую ртуть,
пригоршню огня плеснул студёно.
Судорогой нервной по хребту
встретил причащенье жеребёнок.
Вздыбился неистово,
заржал…
небо расплескал в речной купели.
Будто бы под хвост ему вожжа -
брызжущее холодом веселье.
Лёгкие шлепки хозяйских рук -
добрая, пронзительная ласка.
Стоит прикоснуться -
вздрогнет круп
в такт ударам марта-лоботряса.
Таинство…
Сверкающий Грааль -
инеем подёрнутая чаша.
Льдинками в зубах трещит хрусталь.
Вкусно.
но с руки намного слаще…
Ноздри раздувая, рвётся конь.
Пар клубами метит каждый выдох.
Тычет тёплой мордою в ладонь
преданный товарищ в жарких играх.
Тронет мягко влажным языком
стынью окольцованные пальцы,
тут же подступает к горлу ком -
нежность
в сердце отрока-скитальца.
В дымке над сиреневой водой
две души прильнут друг к другу молча.
Трётся мокрой шеей вороной -
щёку парню гривою щекочет.
.
Трепетно мерцая на свету
вспыхнут два прозрачных силуэта.
Облако укроет наготу
солнечного мальчика-поэта.
Розовый предутренний туман
выстелит у ног их покрывало.
Март сойдёт неслышно с полотна
матовым свеченьем - алым-алым…
Любопытство - одна из многочисленных ловушек, которые расставляет любовь.
Брак как таковой не имел никакого научного обоснования: два человека, едва знакомые, ничуть друг на друга не похожие, с разными характерами, выросшие в различной культурной среде, и самое главное - разного пола, должны были почему-то жить вместе, спать в одной постели и делить друг с другом свою участь при том, что, скорее всего, участи их были замышлены совершенно различными.
Люди делают тебе замечание, если считают что ты портишь им настроение или выходной. Но не замечают того, что часто портят тебе жизнь.
Волшебное утро ко мне постучалось
И я улыбнулась ему…
А прошлая грусть за спиною осталась,
Её в новый день не возьму…
Так бодро летают над городом птицы,
Щекочут крылом небеса…
И хочется с ними летая - забыться,
Чтоб верилось вновь в чудеса…
И хочется жить, доверять, не бояться,
Что в спину, с ухмылкой, толкнут.
Прощать - это лучше, чем ссорясь - прощаться…
Где любят, там не предают…
А сердце, в котором любовь с добротою,
Не будет завидовать, мстить…
С любовью оно бесконечно живое,
Ведь людям нельзя не любить…
И если б детей мы любви научили,
То не было б в мире войны…
Богатые люди народ разорили,
Но души всё также бедны…
А утро стучалось ко всем без разбора,
Дарило волшебный рассвет.
Его прогоняли, скрываясь за шторой,
Твердили, что радости нет…
А нужно всегда, просыпаясь с рассветом,
Спасибо сказать небесам…
Ведь Бог в новый день проездные билеты,
Не спавши, выписывал нам…
Чтоб мы не теряли часы и минуты
На злость, на обиды и страх…
Ко мне постучалось волшебное утро
Лохматое и в чудесах…
Ирина Самарина-Лабиринт, 2016
Как ты живёшь, всегда в покое,
или в извечной суете,
из жизни есть один лишь выход,
и этот выход - на щите.
Мы люди - жесточайшие из зверей. Никто не приносит больших страданий на эту планету чем мы. Вся наша история построена на крови, муках и боли, и пусть порой не сразу, но это прочувствует каждый из нас. Никто как мы, не может скорбеть о горе далеких и незнакомых, и в то же время, равнодушием и жестокостью убивать своих ближних. Мы созданы по образу Творца, в нас изначально заложена власть, свобода и способность создавать, и за всё это, внутри нас каждый день идет война. Война за наш выбор, за то единственное, что у нас есть, что никогда и никому кроме нас не принадлежало.
Боги любят детей, но не взрослых людей.
Как же сложно делиться знаками о любви, я ломаю по жестам пальцы - и всё впустую, мне б твой голос счастливый жадно, взахлёб ловить и всегда улыбаться, звуками страсть рисуя.
Здесь, в моей непролазной, душащей пустоте мне тебя не окрикнуть, не потревожить словом.
Я рождён безголосым - полый сосуд для тел.
Для меня тишина - петля из витых верёвок.
Для меня тишина - есть суть. Только если б смог, я б тебе рассказал о главном, о самом важном, но бессилие кровью бьётся в больной висок.
Я смотрю на тебя - а ты ничего не скажешь,
не заметишь.
Когда коснуться тебя - как грех, я не знаю, как быть, и запертый в этой клетке, остаюсь проигравшим в самой простой игре под названием жизнь. А воздух густой и едкий разрывает на части, режется белый шум,
я стою пред тобой - распят и почти отчаян и тебя о любви, конечно же, не прошу,
только пару минут со мной разделить молчание.
А в моей голове - шёлк песен, стихов весна, из хмеля и пшеницы, красных замерзших вишен,
я пою их тебе,
но лучше б совсем не знал,
что тебе всё равно -
ты их никогда
не слышишь.
я вряд ли доживу до смерти
скорее сгину по пути
смешней иронии поверьте
вам не найти
когда б не жуткая привычка
с утра идти одной тропой
давно порхнула бы синичка-
душа домой
но вот забавное сплетенье
едва отчетливых примет
я ощущаю озаренье
в себе нет-нет
и мир сияет скоротечно
и жизнь безоблачно-легка
и мнится благость эта вечной
для дурака
_________________________________________
оврагом и высью,
галопом и рысью
сменяются дикие дни.
прощается осень:
на дереве - проседь,
и пар, только слово шепни.
наверное, скверны
случайной таверны
избегнуть не выйдет: мороз.
порожнее солнце,
лампада в оконце,
снежинок сухой купорос.
я знаю, прикончив
и волка и гончих,
сливая на белое кровь,
себя не согреешь,
озлобленный дервиш:
не хмурь поседевшую бровь.
за простынью зимней
приснилась не ты мне
(потерянный остров тепла),
а сонные залы
пустого вокзала,
и город, сгоревший дотла.
Беда вся в том, что в жизни каждый за себя. Беда вся в том, что мы чужую жизнь не ценим. Мы не прощаем, копим злость, других кляня, И никому, и ни во что - уже не верим. Для нас предать привычно стало, как дышать, Для нас обман и клевета - да просто мелочь. Мы о родных годами можем забывать, Не помним: гордость, честь, достоинство и верность. Под этот рокот: гнева, лжи и суеты Еще есть те, в ком доброта живет под сердцем. С душою теплою, наивны и просты, Они всегда и всем откроют свои дверцы.
То, что не скучно, людям быстро приедается, а не надоедают, как правило, как раз скучные вещи.
Сезонные циклоны когти рвут,
и скалятся,
и брызгают слюною.
Февраль, гонимый шалою весною,
задёргался в силках своих же пут.
Ощерясь, изготовился к прыжку.
Но оттепель…
Увязнув в снежной каше,
он скурвился… и рык сорвался в кашель…
Увы, не подфартило мужику.
А мне, как прежде, в кайф дразнить ветра,
захлёбываясь хохотом на вздохе.
Ознобом прошибающие строки
выдёргивать, смеясь, из-под ребра.
Беснуйся!
Пусть заходится душа
под лёгким полушубком нараспашку,
и вьюга белой конницей над пашней
летит…
летит, чеканя лёгкий шаг…
Я выстою…
Сбивая сухостой,
в разнос пошли сверкающие сани,
и в гривах снежно-кипельное пламя
пожаром запылало над землёй.
То мечется… то жжёт… то леденит.
то хлещет по щекам и бьёт по нервам.
Разверзшееся огненное жерло
небес ревущих смерчами чадит.
.
А рваная густая чернота
скользящих облаков наводит ужас
на птиц, что обезумев, низко кружат,
в сугроб роняя пёрышки с хвоста.
Внимая пляске дьявольских ветров,
не стану воротить ни нос, ни морду,
а просто, задыхаясь от восторга,
завою… закричу… взорвусь без слов…
…
На время оглоушена пальбой
и звёздностью космических симфоний,
гудящих в проводах на небосклоне,
и бьющихся в камланьях над мной.
Тростинкой одинокой на юру
держу удар -
легко… раскинув руки…
И чувствую победу в каждом звуке
Весны, что начала свою игру.
На ничейной земле разжигали костры
и молились забытым Богам
Чтобы первая песня идущей весны
разлилась по пустым берегам.
Заклинали весну на звериных костях,
ночевали в сплетениях троп
И пускали на ветер дымящийся стяг
погребальных весенних костров.
Рисовали на лицах углём и золой,
измельчали оленьи рога
И варили отвары под полной луной
в почерневших от сажи котлах
Говорили с туманом, живущим в Лесу
и крикливыми духами птиц
Извлекая из бубнов пугающий стук
на изломе загробных границ.
Не знаю почему … Но сегодня я нашла это стихотворение и вспомнила об одной публикации на своей стене… Она была посвящена лагерю смерти, организованном нацистами в сентябре 1941 года на окраине Львова. Немецкое название Janowska получил из-за того, что он находился на улице Яновской, 134. (Действовал до июня 1944 года). Во время пыток, истязаний и расстрелов в концентрационном лагере «Яновский» всегда звучала музыка. Оркестр состоял из заключенных, они играли одну и ту же мелодию - «Танго смерти». Автор этого произведения остался неизвестным. В числе оркестрантов были - профессор Львовской государственной консерватории Штрикс, дирижер оперы Мунт и другие известные музыканты. Стоя сомкнутыми кругом, под вопли и крики истязаемых жертв… они играли по несколько часов - «Танго смерти». Когда я первый раз услышала это произведение, мурашки пробежали по коже, тогда я еще не знала, что это за композиция. Недавно я ее услышала снова … а потом стихотворение … почему то странно связало …между собой музыку и судьбу людей, которые так и не увидели мирной весны …