Рождённый водомеркой, глубин никогда не познает,
И тех, кто умеет нырять, он всячески осуждает.
Некоторые берут правду и делают её красивой, а другие — любую правду воспринимают красивой.
Бывают люди, что умело
Свои вставляют пять копеек
И сторублево промолчат…
И пятитысячно восхвалят,
И многодолларово боготворят.
Старая американская пословица гласит: «Единственный мужчина, которому повезло в любви, это — холостяк». Марк Твен, знаменитый американский писатель, был, пожалуй, тем немногим из женатых мужчин, кому действительно повезло в любви. Лайви Лэнгдон была его единственной любовью и единственной женщиной за всю его жизнь. Она родила Твену трех дочерей, а также занималась его перевоспитанием на свой вкус на всем протяжении их совместной жизни. Она относилась к нему, как к капризному ребенку и называла его «мальчишкой»…
Твен считал, что его жена — совершенная женщина. Он никогда не критиковал ее и ни в чем не упрекал, во всем ей повиновался и даже позволял ей редактировать свои произведения.
Однажды он сказал: «Я бы перестал носить носки, если бы она только сказала, что это аморально». По требованию Лайви он, убежденный атеист, произносил молитвы перед каждой трапезой, а по вечерам читал вслух Библию в домашнем кругу.
Когда в 1902 году Лайви безнадежно заболела, по всему дому были развешены записки, написанные рукой Марка Твена. Даже на деревьях, напротив окна ее спальни, он повесил распоряжения для птиц — чтобы они пели не слишком громко…
СОВЕТ РЕДАКТОРА
Твену нравилось разыгрывать своих друзей и знакомых. Он просто обожал производить фурор и переполнялся счастьем, если задуманное удавалось. Он любил незаметно положить ужа в карман приятелю или десяток лягушек в ящик рабочего стола своему начальнику.
Будучи редактором газеты «Аризона Квекер», Твен однажды получил письмо от читателя. К письму было приложено ужасающее по безграмотности стихотворение, которое называлось «Почему я жив?». Твен напечатал в газете следующий ответ автору: «Потому, что вы не принесли эти стихи в редакцию лично».
В другой раз Твен возвратил одному молодому автору рукопись с таким письмом: «Дорогой друг! Авторитетные врачи рекомендуют людям умственного труда есть рыбу, ибо этот продукт дает мозгу фосфор. Я в этих делах человек несведущий и потому не могу сказать, сколько надо вам есть рыбы. Но если рукопись, которую я вам с удовольствием возвращаю, является точным отражением того, что вы обычно пишите, то мне кажется, я не ошибусь, сказавши, что два кита средней величины не будут для вас надмерным „рационом“».
ДЛИННЫЙ ЯЗЫК — НАКАЗАНИЕ…
Подчас шутки Твена просто шокировали окружающих. На одном из праздничных обедов, он, в присутствии двух самых знаменитых на то время людей Америки — Ральфа Эмерсона и Генри Лонгфелло, представил их в своей шуточной импровизации двумя голодранцами, которые «пудрят мозги» рабочему люду…
На следующий день Твену пришлось писать этим «голодранцам» извинительные письма. И все же он не мог укротить свой острый язык. Однажды на банкете в честь генерала Гранта его попросили выступить. С большим воодушевлением Твен заявил, что «будущее Соединенных Штатов лежит пока в трех или четырех миллионах колыбелей. В одной из них находится младенец, который в один прекрасный день станет великим полководцем. Сейчас, возможно, он предпринимает стратегические усилия, пытаясь запихнуть себе в рот большой палец ноги».
Публика в смущении умолкла, не осмеливаясь взглянуть на генерала Гранта, известного своей суровостью. Марк Твен продолжал: «56 лет назад генерал Грант пытался предпринять такую же операцию…» Гости были совершенно шокированы. Но Твен закончил фразу следующими словами: «Ребенок обещал стать личностью, и вряд ли кто из присутствующих усомнится в том, что ему это прекрасно удалось».
В зале раздались аплодисменты… Что произошло после официальной части обеда, Твен очень кратко записал в своем дневнике: «Представлен генералу Гранту. Я сказал, что счастлив с ним познакомиться, он сказал, что не может похвалиться тем же»…
«ПРОЖЖЕННЫЙ» ДУЭЛЯНТ
Не вызывает удивления тот факт, что Твену из-за его, пусть острого, но часто длинного языка, не однажды приходилось принимать вызовы на дуэль. По счастью, все заканчивалось благополучно, как для Твена, так и для его противников.
Однажды, во время дуэли с редактором одной газеты, Твен, до этого дня ни разу не державший в руках пистолет, попросил своего секунданта показать ему, «как это делается». Секундант, отличный стрелок, не прицеливаясь, выстрелил в пролетавшую высоко в небе птицу. Мертвая птица упала как раз к ногам готовящегося к дуэли противника.
Тот, взглянув сначала на птицу, а затем на Твена, спросил у секунданта: «Кто это сделал?» — «Твен», — ответил тот. «С этим человеком драться нельзя, — сказал вполголоса испуганный редактор своему секунданту, — это будет самоубийством!» И, отбросив в сторону пистолет, направился неровным шагом к стоящему поодаль Твену просить принять его свои извинения…
«СЕРДИТЫЙ КОТИК»
Сарказм Твена был столь велик, что многие, в том числе и его друзья, могли бы повторить вслед за Ноем Бруксом, его другом: «Я предпочел бы иметь своим врагом кого угодно, только не Марка Твена». Жена и дети прозвали его «сердитый серый котик», за то, что, приходя в ярость, он фырчал, как взъерошенный котенок.
Однажды некий торговец землей, который разбогател, грабя индейцев, хвалился в обществе Марка Твена тем, что он носит самую дорогую одежду. И как доказательство, попросил присутствующих обратить внимание на его галстук: «Вот эта вещь стоит двадцать пять долларов!» Марк Твен презрительно посмотрел на него и сказал: «Это, наверное, в США так повелось, что самые дорогие галстуки носят те, кому вполне хватило бы и веревки».
Как-то Марк Твен был приглашен на прием к известному адвокату. Хозяин дома, держа руки в карманах, так представил Твена собравшимся: «Вот редкий случай! Юморист, который действительно смешон!» — «Вы также представляете собой редкий случай, — отозвался Твен. — Адвокат, который держит руки в собственных карманах!»
МНОГОДЕТНЫЙ «ПАПАША»
Всю жизнь Твен следовал правилу: уж лучше потерять хорошего друга, чем хорошую шутку. Он не боялся разыгрывать ни своих врагов, ни своих друзей. И многие не боялись разыгрывать его самого. И Твен, отдадим ему должное, никогда не обижался на не всегда удачные, а порой и небезобидные шутки в его адрес. Одно время Марк Твен баллотировался на пост губернатора небольшого городка.
По этому поводу позже он вспоминал: «Вы знаете, что делают эти американцы? …Бесстыдная травля, которой подвергли меня враждебные партии, достигла наивысшей точки: по чьему-то наущению во время предвыборного собрания девять малышей всех цветов кожи и в самых разнообразных лохмотьях вскарабкались на трибуну и, цепляясь за мои ноги, стали кричать: «Папа!»
Твен не стал губернатором. Но шутку, кажется, оценил.
ЖИЗНЬ В ДЫМУ
У Твена, как и у всякого человека, были свои слабости и пристрастия. Прежде всего, он был заядлым курильщиком. В его комнате всегда находилось двадцать-тридцать набитых табаком трубок, чтобы он мог, не отрываясь от работы, курить их одну за другой. Его друг, Джозеф Твичел, рассказывал: «Когда ему случалось погостить у нас несколько дней, весь дом приходилось проветривать, — он курил от утреннего завтрака до отхода ко сну.
Он и спать всегда уходил с сигарой в зубах, и я, помня об опасности пожара, поднимался за ним следом и убирал сигару, когда она еще тлела, а он уже спал. Не знаю, сколько можно курить без опасности для жизни, но он, видимо, курил максимум возможного, ибо курил не переставая».
Всегда крайне щепетильно относящийся к бритью, писатель каждое утро принимал цирюльника, и тот, будучи не в состоянии разглядеть Твена за табачным дымом, был вынужден кричать и звать его. Приходилось открывать окна, иначе в густом дыму лезвие могло бы легко отхватить кусочек носа или уха великого юмориста.
«НЕ ЛЮБИТЕ КАРТЫ И БИЛЬЯРД? ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА!»
Еще одно пристрастие Твена — бильярд. С годами страсть к любимой игре только возрастала. Однажды, приехав в двенадцать ночи с празднования своего семидесяти-трехлетия, он предложил своему другу сыграть короткую партию, и они так заигрались, что опомнились лишь от грохота бидонов молочника, когда увидели, что было уже около пяти утра. Но и тогда Твен не очень хотел отпускать своего друга.
Помимо бильярда, Твен очень любил карточную игру «мокрая курица». В его доме был неписаный закон: все гости должны играть или в карты, или на бильярде. Если кто-то открыто выражал презрение к такому приятному и благочестивому времяпровождению, шансов на второе посещение твеновского дома у него не оставалось.
Своих гостей Твен развлекал бесчисленными смешными историями. После этого гости, просмеявшись весь вечер, жаловались хозяину на то, что от смеха у них назавтра целый день болели щеки и животы. Когда кто-то из гостей выражал сомнение в достоверности его рассказа, Твен, не моргнув глазом, отвечал, что «правда — это величайшая драгоценность, поэтому нужно ее экономить». И — продолжал свой рассказ…
САМОЕ НЕУДАЧНОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ
Марк Твен был не только великим писателем, но и великим оратором. Люди были готовы платить любые деньги, только бы попасть на его выступление. Накануне своего первого публичного выступления Твен страшно волновался: как воспримет его рассказ публика? Но уже первый прочитанный абзац привел слушателей в восторг. Он звучал так: «Юлий Цезарь умер. Шекспир умер. Наполеон умер, да и я чувствую себя не совсем здоровым…»
У каждого оратора бывают неудачные выступления. Бывали они и у Твена. Однажды он гулял по улице маленького городка, где в этот вечер читал лекцию. Его остановил молодой человек, который сказал ему, что у него есть дядя, который никогда не смеется, даже не улыбается. Твен предложил молодому человеку привести дядю на его лекцию. Он сказал, что обязательно заставит дядю рассмеяться.
Вечером молодой человек и его дядя сидели в первом ряду. Твен обращался прямо к ним. Он рассказал несколько смешных историй, но старик ни разу даже не улыбнулся. Тогда он стал рассказывать самые смешные истории, какие знал, но лицо старика по-прежнему оставалось без всякого выражения. В конце концов, совершенно обессиленный Твен покинул сцену…
Через некоторое время Твен рассказал своему другу об этом случае. «О, — сказал друг, — не волнуйся. Я знаю этого старика. Уже много лет, как он абсолютно глухой».
ОН НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЛ В ЛИТЕРАТУРЕ…
Незадолго до своей смерти в 1910 году Марк Твен говорил друзьям: «Мне понадобилось 15 лет для того, чтобы понять, что у меня нет никакого литературного таланта. Но было слишком поздно. Я уже не мог отказаться писать, мои книги сделали меня знаменитым».
Это не просто смешное высказывание. Как известно, у Марка Твена не было изысканного художественного вкуса, и он не мог по достоинству оценить произведения искусства. Самые тонкие психологические романы заставляли его лишь недоуменно пожимать плечами. Признанные по всей Европе произведения, по его мнению, мало чем отличались от рассказов краснокожих.
Стоит ли удивляться, что при этом он не мог по достоинству оценить свой собственный талант. Но, говоря его же словами, «не будем чересчур привередливы. Лучше иметь старые подержанные бриллианты, чем не иметь никаких».
ВТОРОЙ, ПОСЛЕ… ВОДОПАДА
Твен не боялся смерти, и чувство юмора сохранял до самого дня ее прихода. За несколько недель до смерти родные перевезли его на Бермудские острова. Там было тепло и тихо. Там, уже угасавший, Твен подружился с маленькой дочерью хозяйки. Он будет всячески баловать ее и смешить. Он даже станет делать вид, что жутко ревнует свою маленькую приятельницу к ее столь же маленькому товарищу, «кровавому бандиту» Артуру.
За несколько дней до смерти он пошлет ей книжку с запиской: «Пусть Артур прочтет эту книгу. В ней есть отравленная страница…»
Когда Твена не станет, его современник, Уилбер Несбит, скажет в день его похорон: «Единственное горе, что Марк Твен причинил миру, — это то, что он умер». Долгие годы Твен был для всего мира самым известным из американцев, много известнее американского президента. Туристы приезжали в Америку смотреть Ниагарский водопад и писателя Марка Твена…
Одна из газет назвала его «второй достопримечательностью Америки». После этого Твен стал так подписывать свои письма. Письма шли к нему со всех уголков земли. Почти всегда на них был один и тот же адрес: «Америка, Марку Твену». И они легко находили своего адресата.
Пока люди видят чужой грех и свои страдания — они нелюди.
мне не оторваться от стены…
не сбежать забившись в дальний угол
ведь со мной теперь повсюду ты
точно тень моя
моя прислуга
.слабости боюсь своей
навзрыд
про себя читаю опраданья
не уйти от мелочных обид
не сдержать огромного желанья
раскромсать в капусту до стола
каждый шаг нелепый и поступок
…убежать от прошлого нельзя
но и здесь так оставаться глупо
в лабиринтах следствий и причин
в миражах и грезах ожиданий
много есть заботливых мужчин
кто от чувств не прячется заране
в их глазах порядок и покой
и восторг вселенский -не фальшивый
…только я вновь выбираю боль
и тебя
неверный
но
любимый
Мы, конечно, могли бы завтра пропасть с рассветом,
Испариться табачным дымом, росой, туманом.
Прижимая к груди помятые два билета,
неизвестно, с каких континентов, в какие страны.
Мы могли бы страдать по прошлому с ностальгией,
запивать сладким ромом горечь душевной скуки,
вспоминать чье-то очень важное раньше имя
И забыть наконец свои на вторые сутки.
Быть свободнее многих тысяч бездомных чаек
И с годами стать в Красной книге особым видом.
Оттого мне сегодня ночью совсем печально,
Потому что вчера все это «еще могли бы»…
А знаете, ведь люди умирают…
И даже те, в которых жизни суть,
Что любят нас, целуют, обнимают,
Без мысли о которых не уснуть…
Пожалуйста, при жизни, умоляю,
Цените эти близкие сердца.
А жизнь — она короткая такая.
У боли от утраты нет конца…
Лишь кажется, что будет длиться вечно
И звонкий смех, и разговор ночной,
Но жизнь-лиса хитра и скоротечна.
Когда её сестра придёт за мной?
И страшно не уйти из жизни этой,
Страшнее потерять людей родных,
Недолюбить, оставить без ответа,
И не заметить боль сердец живых!
Запоминайте каждую улыбку
Родного сердцу милого лица…
Прощайте их падения, ошибки,
Чтоб не гневить небесного Отца!
Он всех прощал, давал надежду, веру,
А мы, чуть что, воротим гордо нос.
И всё спешим… дела, друзья, карьера,
Но знайте, что потом не хватит слёз,
Чтоб выплакать тяжёлую обиду,
Что затаится на себя самих…
И не теряйте вы родных из виду!
Как страшно не уметь ценить живых!
Смотреть в глаза, дышать одним дыханьем,
И целовать, и за руку держать…
Сказать «Люблю» тихонько на прощанье,
Но, не уйдя, ещё разок обнять —
Вот так прожить, насколько можно это,
Лучи любви до капельки раздав!
А если нужно только быть согретым,
То и людьми назваться нету прав!
Cлава Дункан гремела на всю Европу, ее называли «живым воплощением души танца». Ее жизнь — как будто сценарий бразильского сериала: слишком много трагических потрясений и роковых страстей, слишком много поэтов, художников, автомобилей, скандалов, романов…
«Коллега» — имажинист и лучший друг Толя Мариенгоф — тащит Сергея к маленькой сцене, вокруг которой уже столпились все остальные гости. Есенин тихо выдыхает: «Богиня…» — и уже не отводит глаз от полноватой женской фигуры в полупрозрачном хитоне, которая кружится по паркету, пластика ее вроде бы простых движений кажется невероятной…
В тот вечер Айседора Дункан, первая танцовщица мира в стиле модерн, исполняла свой знаменитый танец с шарфом… под аккомпанемент «Интернационала». Есенин был покорен и жаждал знакомства.
— Товарищ Айседора, товарищ Есенин.
И вдруг выяснилось, что он не знает ни английского, ни французского, а она не знает русского. Переводчика нет. А Есенина уже просто распирает от желания высказать, выразить, выкричать Айседоре — влюблен! Он изъясняется жестами, корчит рожи, ругается по-русски… Дункан равнодушно пожимает холеными плечами.
Он говорит: «Отойдите все», — снимает ботинки и начинает танцевать вокруг нее какой-то дикий невообразимый танец, потом падает ниц и обнимает ее колени. Улыбнувшись, Айседора гладит поэта по льняным кудрям и нежно говорит одно из немногих знакомых ей русских слов: «Ангелъ». Потом, заглянув ему в глаза, добавляет: «Чиорт!»
Через три часа Сергей Есенин и Айседора Дункан уехали в хмурое осеннее московское утро. На публике они появились только через две недели — вместе.
— Толя, слушай, я влюбился в эту Сидору Дункан. По уши! Честное слово!
Ну, увлекся, что ли. Она мне нравится. Мы сейчас на Пречистенке живем, ты к нам заходи, она славная. — Есенин, весь дрожа от возбуждения, ворвался к Мариенгофу рано утром, когда тот сидел за столом и собирался писать.
Блямс! Огромная капля упала с пера на белый лист и расползлась по нему безобразными подтеками. Есенин побледнел как смерть и громко охнул.
— Очень плохая примета, — выдавил он и поспешно ушел от Мариенгофа. Он верил в приметы.
…А сначала все шло как нельзя лучше. Вскоре Айседора выучила несколько десятков русских слов и стала называть любимого «Сергей Александрович». Они ходили на приемы, на литературные вечера, где она обязательно танцевала, а он непременно читал стихи.
Домой возвращались обычно под утро. Проезжая мимо маленькой полудеревенской церквушки на Арбате, Есенин тыкал в нее пальцем и говорил: «Видишь, Сидора, вот здесь мы с тобой будем жениться! Ты понимаешь, же-нить-ся!» Айседора недоверчиво улыбалась: в ее жизни было немало мужчин, но ни одному из них она так никогда и не позволила взять себя замуж.
Через полгода Есенин, в беспамятстве, посылал Айседору ко всем чертям и иногда бил. Он швырял в нее тяжелыми советскими сапогами, а она, поймав сапог, говорила сквозь слезы на ломаном русском: «Сергей Александрович, я тебя люблю…» Есенин убегал, скрывался у друзей, а потом возвращался — измученный, охваченный нежностью и раскаянием. И плакал, уткнувшись ей в колени.
Иногда Есенин надолго исчезал: «Изадора, баста, гуд бай!». Со слезами, на коленях, она умоляла поэта вернуться, и влюбленные забывали ссору за стаканом вина. Вся жизнь Дункан была борьбой за свободу действий, мыслей и чувств. Неоднократно влюбляясь, она ни разу не помышляла о браке.
Никогда—до встречи с Есениным. Есенин был для Айседоры ангелом. На стенах, столах и зеркалах она постоянно писала губной помадой трогательное «Есенин — Ангель». В жизни «определенной небом в актрисы» было много любви, и она каждый раз отдавалась ее зову сполна: «Любовь — это… как искусство. Она должна быть всегда очень большая и очень серьезная». Есенина она нарекла первым законным мужем.
Айседора знала, что у любимого Сережи было сложное детство: он рос в семье деда и с родителями почти не общался. Семнадцати лет Есенин приехал в Москву работать приказчиком и впервые встретил отца. Свою мать он видел в последний раз много лет назад.
— Бедный мой мальчик, — думала Айседора. — У нас с тобой практически не было детства! А у тебя еще и не было матери! Ничего, я полюблю тебя вместо нее… я сумею! На своих недорастратила… — и безрадостная картина всплыла перед ее глазами.
Танцы и дети
Айсендоре не исполнилось и шести лет, а она уже была несчастна.
Мать, брошенная мужем и работавшая с утра до ночи, не хотела оставлять девочку одну и отдала младшую Дункан в школу, скрыв дочкин возраст. В 13 лет Айседора бросила школу, которую считала совершенно бесполезной, и занялась музыкой и танцами. Ей повезло, когда законам сценического движения пухленькую нимфетку согласилась учить американская танцовщица Мария Луи Фуллер.
В 18 лет Дункан едет покорять Чикаго. Там она с ходу чуть было не вышла замуж за своего поклонника — рыжего, бородатого сорокапятилетнего поляка Ивана Мироски. Проблема заключалась в том, что он был еще беднее, чем она. А вдобавок, как выяснилось позже, еще и женат. С этого романа у Айседоры началась череда неудач в личной жизни, которые будут преследовать танцовщицу до конца дней.
Но зато танцевала она божественно и абсолютно против всяких правил. Однажды весь гардероб Айседоры погиб от страшного пожара в нью-йоркской гостинице. Она мгновенно сымпровизировала костюм — полупрозрачную тунику в греческом стиле. Публика в очередной раз была шокирована, поскольку на сцене Айседора появилась практически обнаженной.
Дождавшись совершеннолетия, она покинула США, отплыв в Англию на судне для перевозки скота, — большего не позволяли ее скудные сбережения. В Лондоне выступления танцовщицы начались со светских вечеринок, где ее преподносили как пикантное дополнение, экзотическую диковинку.
В 1903 г. она приехала с концертной программой в Будапешт, где публика толпами собиралась в театре, чтобы увидеть странные танцы полуобнаженной Айседоры под аккомпанемент «Голубого Дуная» или похоронного марша Шопена. После одного из выступлений к ней подошел известный венгерский актер Оскар Бережи, галантно раскланялся и сказал:
— Я хочу познакомить вас со своими родителями. Поедемте прямо сейчас.
Айседора пришла в восторг, и они поехали — правда, сначала в его квартиру в центре Будапешта, откуда вышли только на следующий день и такими усталыми, что вечером на репетиции Айседора едва двигалась по сцене. Ей было 25, и она еще верила мужчинам, тем более что Оскар действительно познакомил ее с родителями, а через месяц устроил публичную помолвку.
Когда до свадьбы оставалось немногим больше недели, он ворвался в гримерную Айседоры и заявил:
— Мне предложили роль. Потрясающую. Начало съемок послезавтра. — И чуть тише добавил: — В Мадриде.
— Но… у нас вроде как свадьба? — поинтересовалась Айседора. И вдруг ее нежный и внимательный Оскар просто взорвался!
— Ты думаешь, что я буду жертвовать карьерой ради твоих женских капризов?.. Если есть роль, значит, нет свадьбы!
В декабре 1904 г. в жизни Дункан появился Гордон Крэг — лучший театральный постановщик начала века. Две недели они провели, запершись в берлинской студии Крэга, пока перепуганный менеджер Айседоры обзванивал местные больницы и морги.
Через некоторое время в газетах появилось объявление, что госпожа Дункан страдает от тонзиллита и ее выступления временно прекращаются. Через 9 месяцев после «приступа тонзиллита» у Айседоры родилась дочь Дидра. Практически сразу после этого Крэг женился на Елене, подруге детства. Айседоре он сказал: «Ты же понимаешь, любовь никогда не бывает вечной…»
Она опять осталась одна и танцевала, танцевала, танцевала… Однажды в гримерную вошел мужчина с вьющимися светлыми волосами и бородой, статный и уверенный.
— Парис Зингер, — представился он.
— Сын швейной машинки? — съязвила Айседора, хотя про себя уже подумала: вот и миллионер, которого стоит придержать… — Что вам угодно?
— Вас. — Зингер явно не собирался распыляться по мелочам.
— Должна предупредить, я люблю жить. И жить шикарно… Кстати, я буду звать вас Лоэнгрин.
От Лоэнгрина у Айседоры родился сын Патрик, и она вроде бы наконец почувствовала себя почти счастливой. Айседора просыпалась ночью в слезах и кричала сонному Зингеру: «Я видела два детских гроба! Они там, между сугробов! И похоронный марш!» Измученный Лоэнгрин отправил любимую с детьми в Париж.
…В тот день Айседора послала Патрика и Дидру на экскурсию в Версаль с гувернанткой — ей надо было выступать. По дороге мотор заглох, но, когда шофер вышел проверить его исправность, внезапно заработал и… Тяжелый автомобиль скатился в Сену. Никого спасти не удалось. От этой катастрофы Айседора Дункан никогда не оправится…
…Чтобы как-то отвлечься, она «заразилась» русской революцией, и ее немедленно пригласил в Москву сам Луначарский.
— Вот ведь негодяй! Обещал, что я буду танцевать в храме Христа Спасителя, а пришлось в Большом театре! — вспоминая про наркома просвещения, Айседора обиженно вздыхала. — Хотя он подарил мне целую школу танцев!
«Я хотель быть твоя»
— Дети, я не буду учить вас танцам: вы будете танцевать, когда захотите. Я научу вас летать, как птицы, гнуться, как деревца под ветром, радоваться, как радуется лягушонок в росе, прыгать легко и бесшумно, как кошка… Переведите, — обращается Дункан к политруку школы и переводчику товарищу Грудскому.
— Детки, — переводит Грудский, — товарищ Айседора не собирается обучать вас танцам, потому что танцульки являются пережитком загнивающей Европы. Товарищ Айседора научит вас махать руками, как птицы, ластиться вроде кошки, прыгать по-лягушиному, то есть в общем и целом подражать жестикуляции зверей…
Устав от преподавания, вечерами она танцевала. На одном из приемов к ней подвели светловолосого молодого человека. В тот самый первый миг, когда она увидела Есенина, ее единственной мыслью было: «Это Патрик, которому 25 лет!»
Перед гастролями в Европе и Америке, куда Айседора мечтала отвезти поэта подальше от бесконечных посиделок с сомнительными личностями, от бессонных ночей, полных тревожных предчувствий, они становятся мужем и женой. 2 мая 1922 года Сергей Есенин и Айседора Дункан решили закрепить свой брак по советским законам, так как им предстояла поездка в Америку.
Они расписались в загсе Хамовнического Совета. Когда их спросили, какую фамилию выбирают, оба пожелали носить двойную фамилию -- «Дункан-Есенин». Так и записали в брачном свидетельстве и в их паспорте.
После свадьбы Айседора настаивала, чтобы ее больше не называли Дункан, а Есенина. На портрете, подаренном друзьям она подписалась как Есенина. Германия, Франция, Италия… Наконец, Америка. За границей Есенин топит тоску в вине, временами обещая встревоженной Айседоре не брать «три месяца ни капли в рот».
Поездка за рубеж, по мнению Дункан, должна была встряхнуть Есенина, отвлечь, излечить от депрессии. Но ни встречи со знаменитостями, ни красоты и достопримечательности других стран не затронули его души. Есенин по-прежнему страдал от одиночества и переживал из-за того, что его воспринимали лишь как мужа великой Дункан.
Во время долгой дороги домой порой Айседоре становилось не по себе от того мрачного настроения, в котором пребывал Сергей. Им все труднее было вместе, Дункан сознавала, что утратила свое влияние на Есенина.
Страдая от душевной боли, Айседора поняла, что всю тяжесть решения о предстоящей неизбежной разлуке она должна взять на себя. Поэтому на платформе московского вокзала Айседора, держа Сергея за руку, сказала: «Вот я привезла этого ребенка на его родину, но у меня более нет ничего общего с ним». Но ее любовь всегда кончалась испытанием, раной. Итогом отношений стала убийственная телеграмма:
Если изменилось твое отношение к человеку — это не обязательно значит, что он стал другим. Это значит скорее, что изменился ты сам.
Да, у меня трудный характер
Но именно он, тестируя людей на прочность, оставляет в моем окружении самых лучших.
Если на тебя наезжают, значит нарушили ПДД.
Когда люди заботились о душе сами и каждый день, психологи и таблетки им не требовались.
«Все люди хотят, чтобы другие не мешали им жить, делали им добро, но всем остальным тоже это нужно; стало быть, надо, чтобы добро для вас не мешало бы добру остальных» (Сократ).
Не жалейте добрых слов, не жалейте!
Наливайте до краёв, сами пейте!
Пока живы мы и те кого любим,
Лаской слова в суете приголубим.
Говорите о любви! Говорите!
Доставайте из глубин И дарите!
Слово может оживить и поправить,
Ну, а может и убить, не исправить!
Пока есть кому сказать, — не скупитесь!
Пока есть кому внимать, — поделитесь!
Не жалейте нежных слов для любимых!
И пока жива Любовь — мы хранимы!