Для чего называть имена,
Если ночь наши образы прячет?
Ты загадочна, словно луна,
От чего твоё сердце там плачет?..
Что скрываешь в себе, расскажи?
Почему ты других избегаешь?
Кто вонзил тебе в спину ножи?
Поделись, ничего не теряешь…
Когда счастливы Люди — они,
Не пытаются прятать свой образ,
От любви в них сияют огни,
И звучит очень радостно голос…
Если скрыла себя, то пойми,
Перво наперво прячь свои очи,
Ведь о многом расскажут они,
Это компас и он весьма точен…
Комплиментов не будет, смолчу,
Хотя это отдельная тема,
О другом попросить я хочу,
Человеку нужна перемена…
Когда взгляд потухает, то знак,
Значит сердцу нужны дуновения,
Не хандрит Человек просто так,
Надо вновь обрести вдохновение…
Ничему не учу, это так,
Просто мысли, прохожего рядом,
Я ведь сам, если честно, дурак,
Не хочу травить собственным ядом…
Я надеюсь, что всё хорошо,
У тебя обязательно будет,
Ты засветишься ярче ещё,
Утром счастье лучами разбудит…
Не нужна больше правда, молчи,
Ты сама по местам всё расставишь,
Громче музыку в спальне включи,
На прекрасную жизнь план составишь…
Иногда складывается впечатление, что психоаналитиками становятся люди, которые в себе так и не разобрались… и чтобы разобраться, исследуют себя через истории пациентов.
Говорили о темном, пока наступало светлое.
Принимали белый, пока отступало чёрное.
Мир дарил нам знаки, прочерчивал путь кометами, мы читали знаки, мы были в нем звездочетами.
И пока вода в Неве снова станет рисовой, и пока в земле семена прорастут озимыми, светлым цветом преображения говори со мной, от печали чёрной светом опять спаси меня. Через нас прорастали жизни, порою странные, невозможные, сопричастные, не напрасные. Пустота остаётся историями и шрамами, горечь памяти придаёт вечный привкус красного. Говори со мной, друг, сестра, о грядущей осени, мутной ленте воды, провожающей нас к полуночи, — как из тёмного одиночества, что мы бросили, что-то светлое однажды у нас получится. Как мне выбраться, если нынче пути нечеткие, если прошлое прикипает ко мне бессонницей? Каждый встреченный на пути, кто хоть раз прочёл меня, моим сердцем неправильным несколько жизней кормится.
Если слышишь меня, сестра моя нареченная, говори со мной, пусть же к свету ведёт река меня.
Мы — живое преображение в свет из чёрного.
Голоса в чьих-то тёмных и душных сердечных камерах.
Не нужно мерить судьбу шагами, и ждать удачи ли, власти ли. Для тех, кто сдался — мир словно камень. Для тех, кто верит — он пластилин. Не прячься серой угрюмой тенью, не шли надежды в металлолом.
Твое упрямое Восхожденье стоит и ждет за любым углом.
Ты можешь ждать, сомневаться, греться, бояться, волосы теребя. Но как-то раз в беспокойном сердце проснётся кто-то сильней тебя. Потащит, грубо стащив с порога, скрутив реальность в бараний рог. Смиренным нынче — одна дорога. Таким как ты — миллион дорог.
Вот книга жизни — мелькают строчки, не видно, сколько еще страниц. Одно я знаю, пожалуй, точно — глупей нет дела: трястись за дни. Ужасно глупо — всё ждать чего-то, гадать, бояться, не спать, не жить…
…Нырять в хрусталь, в ледяную воду, где камни острые, как ножи. Бежать в автобус, занять оконце, жевать сосиски и хлеб ржаной, смотреть, как вдруг на закате солнце тебя окрасило рыжиной, гулять по Спасу, писать баллады, тихонько нежность вдыхать в слова, ловить затылком людские взгляды, и улыбаться, и танцевать. Срываться в полночь, пить хмель и солод, влюбляться чертову сотню раз…
А мир смеётся, он пьян и молод. Какое дело ему до нас
Закончится эпоха бега, эпоха листьев на груди.
Я сяду в маленький автобус, я уроню свой взгляд в окно
как горсть блестящих безделушек, как сброшенный с плеча мундир,
как голубей бумажных писем, всю жизнь летающих за мной.
И я подумаю «как скоро?»,
я улыбнусь в разбитый пол,
сомну уже пустую пачку мне отслуживших сигарет.
Автобус тронется неспешно — пускать людей в свое тепло,
автобус тронется безгрешно,
как мотылек большой — на свет.
И я доеду.
У подъезда замру, весь воздух охвачу,
чтобы запомнить его сладость, его родимость и уют.
А дед на сломанной скамейке — былой лихач, теперь ворчун,
мне скрипнет: «что ж ты встал, тетеря? Иди, тебя, похоже, ждут».
Пойду.
Приветствуя ступеньки, как побратимов, как друзей,
пойду,
себе почти не веря,
почти смущен, почти крылат,
открою двери.
Ключ мой старый вдруг подойдет для тех дверей.
И ты совсем не удивишься, как будто бы и впрямь ждала.
Я боюсь одиночества — этого ужасного одиночества, которое охватывает тебя на рассвете или с наступлением ночи, когда спрашиваешь себя в чём же смысл жизни и зачем ты живёшь.
И попало семя мужа в лоно жены, и жена, забеременев, лопнула…
Если складывать речь из чувств,
которые я к тебе испытываю,
в них не было бы слова «люблю»,
потому что я не знаю, что это.
Нет, я бы говорил иначе,
опираясь на перила частности:
я испытываю к тебе голод,
я испытываю к тебе жажду.
Я бы тщательно выбирал смыслы,
за которыми картина данности:
я испытываю к тебе нож,
я испытываю к тебе зарево.
Если дальше — более явственно
или более эпизодично:
я испытываю к тебе драму,
я испытываю к тебе счастье.
Я хотел бы быть тобой понятым,
и поэтому говорил бы образами:
я испытываю к тебе небо,
я испытываю к тебе музыку.
Так закрой глаза и прислушайся,
я сегодня говорю тебе истину:
я испытываю к тебе то,
что другие называют «жизнь».
отношение — это доля личного восприятия вкуса разноцветных привязанностей в жизни…
Любовь опускает руки и прячется в шуме улиц.
Немного горчит на кухне остывший зелёный чай.
Я видела много глупых и видела много умниц,
И в каждой одна и та же печатью лежит печаль.
Усталые взгляды в небо. В попытках найти причины
Сжимаются губы больно, досадой стянувши нить.
Я видела это небо. Я видела как мужчины
Уходят искать рассветы, взамен обещая быть.
Быть кем-то теперь далёким,
пустым отголоском нервов.
Холодное кофе в чашке (руками бы греть и греть)
Я видела как уходят, немного блеснувши светом,
В пустеющем коридоре (ему быть таким и впредь)
Ключи положив у двери, стирался знакомый номер.
Разбросанный по прихожей парфюм не успел простыть.
Я видела как уходят собой прибавлять потери.
Любовь опускает руки и просит её простить.
-Караул! — сказала тётя Тамара и позвала к себе маму: — Я как старшая сестра тебе говорю: ты должна воспитывать не только сына, но и мужа. — А может, не надо меня воспитывать? — говорит папа. — Мне уже скоро сорок. — Мужчину надо воспитывать до пятидесяти, — отметила тётя Тамара, — а после уже перевоспитывать надо. (Тётя дяди Федора)
-Какой-то странный у вас капитализм наступил, — говорит Матроскин. — И кроватей у вас завались, и кнопочки есть, а дядя Вася всё так же на себе тяжести таскает, как при развитом социализме. (Тётя дяди Федора)
Почему, когда этот городок ложится спать, ко мне в гости приходят глупые мысли. Я, конечно, не поэт, и не умею создавать художественные образы словом. Но по-моему во мне есть талант, вы так не думаете? Печатной пластмассой я написал эти слова… Поэтично? Наверное, нет. А мне не стыдно! Мне никогда не было стыдно за мои слова. Иногда они кажутся странными, но чаще справедливыми. Я знаю мало слов, но те слова, с которыми я успел познакомиться, каждое из этих слов я полюбил. И теперь они пишут за меня, мои мысли. Я люблю свои слова, а ты?
Если на улице с кем-то возникнет яростный спор, переходящий в драку, то всем вокруг это будет страшно интересно, кроме вас.
Почему люди выходя на берег моря боготворят и восхищаются, когда заходят в него — писают и не смущаются?