И «СЧАСТЬЕ», очутившись у порога,
ликуя спросит «Как твои дела?»
А ты ответишь «Вот теперь неплохо»
целуя в распростёртые уста…
И улыбнувшись, ощущая лёгкость счастья,
Обнимешь крепко
Скажешь «Ты моё…
Единственное чудо в лёгком платье,
что дарит мне душевное тепло»
Она, смеясь, промолвит «Я ЧУДНАЯ?»
И обопрется о твое плечо
А ты ответишь «ТЫ МОЯ РОДНАЯ»
«Ты моё СОЛНЫШКО с магическим лучом…»
Самая лучшая любовь там, где есть уважение.
А память возвращает нас туда, где пахло летом, спелой земляникой
Где превращались грусти острова… в красивые цветы, с надеждой жизни ликом…
Возвращаясь к наброскам прежним,
В недосказаннось многоточий.
Где в пробелах хранилась нежность,
Где любовь жила между строчек.
Где мечты под чернильной властью,
В перечеркнутых сплошь страницах.
Где мы место искали счастью,
Где пришлось навсегда проститься.
Написать бы хотелось сказку,
Только с грустью пишу быль я.
Очень просто размазать краски,
И посыпать рисунок пылью.
Не нужно быть правильной… не нужно ломать себя… живи так, чтоб потом не было желания что-то вернуть и изменить. и никого не обвиняй в своих неудачах, потому что ты выбираешь сама…
на ладони моей янтарь
как застывшей любви смола…
я б болела тобой всегда,
если б только всегда жила…
потемневших в закате крыш
полусонные купола
нас венчали б с тобой, малыш,
если я бы другой была…
под окошком росли б цветы,
я б из яблок пирог пекла…
был бы рядом со мною ты,
я б тогда для тебя жила…
я бы таяла по ночам
от ладоней твоих тепла…
и началом твоих начал
без сомнения, стать могла…
только скошена та трава,
где сверкала моя роса,
а холодный скупой январь
мне немногое отписал…
с кем-то, видимо, будешь ты…
где-то все-таки буду я…
остальное должно застыть
в капле желтого янтаря…
зима. одинокие комнаты.
за окнами небо-инкогнито.
за окнами город - изогнутый,
грохочущий лабиринт.
внутри, за холодными стенами,
из пепла и горечи сделанный,
со вскрытыми памятью венами,
истомок глотает спирт.
зрачки и порывы все сужены.
он прожил всю жизнь с ненужными.
покуда ты крут - услужливы,
покуда богат - ты свой.
но всё потеряв - ты брошенный,
растоптанный их подошвами.
изменник и гость непрошеный.
да кто ты вообще такой?
летели недели, пока он там
сидел под чужим аккаунтом.
под шум временного саунда
обманывал сам себя.
и гордую грудь вперёд выпятив,
шептал в уши дамочкам: выпьете?
а жизнь, наподобие Припяти,
пустела всё день ото дня.
в эмоции сыпя красители,
забыв про друзей и родителей,
он жил в своей комнате-Питере,
где люди друг другу - мосты.
сжигая себя каждым вечером,
он думал, что молодость - вечная.
и париться в общем-то нечего,
когда с отраженьем на Ты.
но жизнь междустрочнымы фразами
напомнила, что одноразова.
и граммы амбиций пластмассовых,
вдруг сделались дрожью в руках.
стирая из прошлого образы,
седели рассудок и волосы.
а градусы стали наркозами
от боли в помятых висках.
не слышно шагов по за двЕрями.
молчат телефоны растерянно.
роман о потерянном времени
на полках его же судьбы.
печаль разбавляя усталостью,
он держит стакан. что осталось то?
пожалуйста, люди… пожалуйста,
не лгите…
самим
себе.
________________________________________
Как часто мне снятся кошмары, где я -
накуренный,
пьяный
художник,
с палитрой в ладонях
рисую тебя,
пока ты сказала, что можно…
за стеклопакетом помятый рассвет
и город,
похожий на Питер.
а в комнате дым,
Amaretto,
мольберт,
и ты мне позируешь сидя.
потрёпанной кистью рисую глаза -
два маленьких
северных
моря,
акрилом холодным бровей паруса
и губы полоской прибоя.
чтоб облик твой весь перенёсся на холст,
пока ты сама захотела,
рисую старательно нити волос
и каждую
линию
тела.
ты громко смеёшься,
а я всё прошу
сидеть тебя тихо и ровно.
за окнами города утренний шум,
а в комнате Eminem
в фон нам.
пытаюсь успеть, пока ты ещё здесь,
чтоб всё это не было всуе.
усталые пальцы дрожат.
в глазах резь.
а я всё рисую.
рисую.
рисую.
и вот я закончил твой милый портрет.
к окну отошёл на минуту.
пришёл:
а тебя почему-то здесь нет…
и серый холст пуст почему-то.
Я - экспрессивный и разбитной,
А завожусь с пол-оборота.
Она любит уют и покой,
Её кумир в музыке - Нино Рота.
Я - холерический ураган,
Аффекта шальное цунами.
Она вишнёвый курит кальян,
Может часы проводить за стихами.
Я закипаю, злой самовар,
При самой простой неудаче.
Она днём пьёт травяной отвар,
Цветы обожает сажать на даче.
Я хожу по карнизу босой,
Страховочный шнур мне не нужен.
Она смущает меня слезой,
Взгляд её непониманьем нагружен.
Я хохочу, когда мне смешно,
Всё слышат в подъезде соседи.
Она считает, шуметь грешно,
Предрасположена к тихой беседе.
Я детонирую - динамит,
Опасен, огромная бомба.
Она легко меня усмирит,
Спокойно очень, без тени апломба.
Я загораюсь в один момент:
Стихийное бедствие, пламя.
Холодных слов её аргумент
Снимает гневности алое знамя.
Я иногда несу сущий вздор,
Пытаясь казаться умнее.
Она для меня - живой укор,
Практичней во всём, намного мудрее.
Я пытаюсь тайком улететь
К чужим интересным планетам…
Она - ангел-хранитель мой, цепь,
Сторож с незаряженным пистолетом.
Красные тюльпаны - стрелы Любви.
Кому их подаришь - будет счастлив, как и ты!
Oh, l’amour, l’amour.
Чтобы с счастьем жить, смелость не нужна.
Нужно терпение, любовь и нежность.
Только это, а не смелость, всё слова,
А важны в семье - мужу, старикам и детям.
У поезда, застыв, задумавшись -
в глазах бездонно и черно, -
стояли девушка и юноша,
не замечая ничего.
Как будто все узлы развязаны
и все, чем жить, уже в конце, -
ручьями светлыми размазаны
слезинки на ее лице.
То вспыхивает, не стесняется,
то вдруг, не вытирая щек,
таким сияньем осеняется,
что это больно, как ожог.
А руки их переплетенные!
Четыре вскинутых руки,
без толмача переведенные
на все земные языки!
И кто-то буркнул: - Ненормальные!-
Но сел, прерывисто дыша.
К ним, как к магнитной аномалии,
тянулась каждая душа.
И было стыдно нам и совестно,
но мы бесстыдно все равно
по-воровски на них из поезда
смотрели в каждое окно.
Глазами жадными несметными
скользили по глазам и ртам.
Ведь если в жизни чем бессмертны мы,
бессмертны тем, что было там.
А поезд тронулся. И буднично -
неужто эта нас зажгла?-
с авоськой, будто бы из булочной,
она из тамбура зашла.
И оказалась очень простенькой.
И некрасива, и робка.
И как-то неумело простыни
брала из рук проводника.
А мы, уже тверды, как стоики,
твердили бодро: - Ну, смешно!
И лихо грохало о столики
отчаянное домино.
Лились борщи, наваром радуя,
гремели миски, как тамтам,
летели версты, пело радио…
Но где-то,
где-то,
где-то там,
вдали, в глубинках, на скрещении
воспоминаний или рельс
всплывало жгучее свечение
и озаряло все окрест.
И двое, раня утро раннее,
перекрывая все гудки,
играли вечное, бескрайнее
в четыре вскинутых руки!
От большой любви рождаются дети, от маленькой - рождаются войны.
Я лишь хочу тобой сейчас согреться.
Чуть прикоснуться к нежности твоей.
Сумела ты коснуться тихо сердца.
Но не смогла навечно стать моей.
Как быть скажи теперь, увы не знаю?
Но в мыслях у меня одна лишь ты.
Из сердца вновь тебя я прогоняю.
И будь-то бы срываюсь с высоты.
«В тумане угольном, чёрном мареве
услышишь крик мой -
не верь ему.
я буду звать тебя, словно раненый
зовёт Аида, кривясь от мук.
я буду петь тебе мёртвой радугой
про жажду ливня в июльский зной.
но ты не верь мне.
беги
и радуйся,
что ты не стала
ещё
одной…"
I.
Ложится полночь на веки города,
раскрасив тушью ресницы стен.
пространство, крытое лунным пологом,
искрится холодом в темноте.
дома с оттенками алюминия
молчат.
и пахнет гнилой листвой.
а по пустынным проспектным линиям
плетётся бледное существо.
ни человек, ни зверьё, ни птица он,
а очень странный людской подвид:
чтоб жить, он должен питаться лицами,
сердцами, плотью в чужой любви.
когда над городом привидением
ползёт немой полнолунный плот,
он покидает свои владения,
чтобы полакомиться
теплом.
ах, сколько поймано было с бедами
девичьих талий в его капкан…
шепча про чувства губами бледными,
он прижимал их к своим рукам.
и, с пустотой серых глаз кладбищенской,
клыками похоти в темноте
остервенелым,
безумным хищником
впивался в мякоть горячих тел
и ел их внутренность, с чёрным голодом
кормя свой полый душевный рот.
покуда ночь над пустынным городом
не погружалась в рассветный ров.
а после:
сплюнув остатки нежности,
поцеловав разветвленье рук,
он удалялся с глазами снежными,
оставив выпитый спящий труп.
оставив озеро смятой простыни
и тихо тонущий в нем фужер
любви и чувств окрылённо-родственных,
он уходил, забывая жертв.
он уходил,
начиная заново
молчать и ждать полнолунный гонг.
*
Вот здесь бы титры пустить да занавес…
но только повесть-то
о другом.
II.
Ложится полночь на веки города,
раскрасив тушью ресницы стен.
пространство, крытое лунным пологом,
искрится холодом в темноте.
дома с оттенками алюминия
молчат.
и пахнет гнилой листвой.
а по пустынным проспектным линиям
плетётся бледное существо.
плетётся тенью шагами вялыми,
твердя под нос вереницы слов:
«будь проклят день, когда я обнял её,
решив полакомиться теплом.
да будут прокляты те созвездия,
что подтолкнули её ко мне!
…аллеи спали.
немыми песнями
ласкали город сверчки огней.
я шёл в тумане фантомом сгорбленным.
луны бутон оплетал мой путь.
безумный голод зудил под рёбрами -
хотелось съесть хоть кого-нибудь.
и вот у сквера с пустыми гнёздами
я повстречал её стан из роз.
она стояла, смотря на звёзды, и про что-то пела себе под нос.
я подошёл к ней шагами прочными.
сказав «привет», заманил в игру.
потом всё было, как с теми прочими:
улыбки,
жесты,
касанья рук.
прогулки в сером сопящем городе.
и блики слов под холодный смог.
квартира.
взгляды.
я был так голоден.
но я не съел её.
я не смог.
клыки желанья просили мякоти.
но что-то сбило былой азарт.
в груди все таяло нежной слякотью.
хотелось просто смотреть в глаза.
хотелось просто всю жизнь быть вместе и окутать лаской, как мягкий бинт.
да будут прокляты те созвездия,
что научили меня
любить."
…
*
«В тумане угольном, чёрном мареве
услышишь крик мой -
поверь ему.
я буду петь тебе пряной арией
про то, как гвозди в грудине жмут.
я буду ждать тебя в каждом адресе,
как ждут руки в роковых песках.
но ты забудь всё.
беги
и радуйся,
что я не стала тебя
искать…"
«В тумане угольном, чёрном мареве
услышишь крик мой -
не верь ему.
я буду звать тебя, словно раненый
зовёт Аида, кривясь от мук.
я буду петь тебе мёртвой радугой
про жажду ливня в июльский зной.
но ты не верь мне.
беги
и радуйся,
что ты не стала
ещё
одной…"
I.
Ложится полночь на веки города,
раскрасив тушью ресницы стен.
пространство, крытое лунным пологом,
искрится холодом в темноте.
дома с оттенками алюминия
молчат.
и пахнет гнилой листвой.
а по пустынным проспектным линиям
плетётся бледное существо.
ни человек, ни зверьё, ни птица он,
а очень странный людской подвид:
чтоб жить, он должен питаться лицами,
сердцами, плотью в чужой любви.
когда над городом привидением
ползёт немой полнолунный плот,
он покидает свои владения,
чтобы полакомиться
теплом.
ах, сколько поймано было с бедами
девичьих талий в его капкан…
шепча про чувства губами бледными,
он прижимал их к своим рукам.
и, с пустотой серых глаз кладбищенской,
клыками похоти в темноте
остервенелым,
безумным хищником
впивался в мякоть горячих тел
и ел их внутренность, с чёрным голодом
кормя свой полый душевный рот.
покуда ночь над пустынным городом
не погружалась в рассветный ров.
а после:
сплюнув остатки нежности,
поцеловав разветвленье рук,
он удалялся с глазами снежными,
оставив выпитый спящий труп.
оставив озеро смятой простыни
и тихо тонущий в нем фужер
любви и чувств окрылённо-родственных,
он уходил, забывая жертв.
он уходил,
начиная заново
молчать и ждать полнолунный гонг.
*
Вот здесь бы титры пустить да занавес…
но только повесть-то
о другом.
II.
Ложится полночь на веки города,
раскрасив тушью ресницы стен.
пространство, крытое лунным пологом,
искрится холодом в темноте.
дома с оттенками алюминия
молчат.
и пахнет гнилой листвой.
а по пустынным проспектным линиям
плетётся бледное существо.
плетётся тенью шагами вялыми,
твердя под нос вереницы слов:
«будь проклят день, когда я обнял её,
решив полакомиться теплом.
да будут прокляты те созвездия,
что подтолкнули её ко мне!
…аллеи спали.
немыми песнями
ласкали город сверчки огней.
я шёл в тумане фантомом сгорбленным.
луны бутон оплетал мой путь.
безумный голод зудил под рёбрами -
хотелось съесть хоть кого-нибудь.
и вот у сквера с пустыми гнёздами
я повстречал её стан из роз.
она стояла, смотря на звёзды, и про что-то пела себе под нос.
я подошёл к ней шагами прочными.
сказав «привет», заманил в игру.
потом всё было, как с теми прочими:
улыбки,
жесты,
касанья рук.
прогулки в сером сопящем городе.
и блики слов под холодный смог.
квартира.
взгляды.
я был так голоден.
но я не съел её.
я не смог.
клыки желанья просили мякоти.
но что-то сбило былой азарт.
в груди все таяло нежной слякотью.
хотелось просто смотреть в глаза.
хотелось просто всю жизнь быть вместе и окутать лаской, как мягкий бинт.
да будут прокляты те созвездия,
что научили меня
любить."
…
*
«В тумане угольном, чёрном мареве
услышишь крик мой -
поверь ему.
я буду петь тебе пряной арией
про то, как гвозди в грудине жмут.
я буду ждать тебя в каждом адресе,
как ждут руки в роковых песках.
но ты забудь всё.
беги
и радуйся,
что я не стала тебя
искать…"
O.n.