Господь, храни моего любимого, береги, защищай от зла,
Дай ему, Господи, веру непоколебимую, что разрушит весь грех дотла!
Береги его на путях и дорогах, Боженька, и в делах его береги,
Наполняй его сердце надеждою и искрой твоей Любви!
Здравствуй, родная! Уж ночь наступила,
Но не могу я уснуть, хоть убей.
Ангельский облик рисует мне память -
Знает она, как ужалить больней…
Снова скучаю… Тоска накатила…
Мыслей непрошеных слушаю хор…
Что ж ты, родная, со мной сотворила?
Как же я жив без тебя до сих пор?
Снова считаю недели до встречи.
Кажется, скоро… Но как их прожить?
Здравому смыслу сердце перечит -
«Ты же не сможешь её разлюбить…»
Как дальше жить мне с раненым сердцем
В городе этом, ставшем чужим?
Я не могу в нем душою согреться,
Стало и небо над ним ледяным…
Знаешь, родная, сделан мой выбор,
Миру холодному я докажу:
Чтобы от стужи смогли мы согреться
Сердце свое в твои руки вложу.
И я болел когда-то милой помню,
Она же кажется не знала что хотеть.
И я ушел, освободив себя от боли,
И уж давно, я это все переболел…
(Бr)
15/10/2013
Он гнал от себя свою любовь, пока не принял ее такой какой она была. Он принял любовь без ее любви, принял любовь без нее и только тогда он потерял боль и начал новую жизнь, без нее, без боли, но с чувством тихо уснувшим на самом дне души…
(Бr)
13/10/2013
Я могу улыбнуться, когда ты мне скажешь про чувства, про безумную страсть, про иллюзии прежних побед. Я читал это всё сотни раз у Флобера и Пруста, мне всё это писали последнюю тысячу лет. Я читал эти письма в натопленном, старом Версале, и в холодном отеле у вечной и тёмной реки… Одинаковых слов, одинаковой плоти и стали, я изведал так много, что вряд ли в них вижу грехи.
Бесконечная проповедь стала смешной и нелепой /отпусти меня с миром, когда я устану гореть/. Посмотри на меня: кроме нас все прохожие слепы - нам же снова дано говорить обо всём, не стареть. Этот странный язык полон тонких намёков и света, говори лишь глазами - в них небо Лиона и дождь. Пусть всё будет легко, как в написанном Брамсом либретто, пусть всё будет беспечно, когда ты навечно придёшь… Мой живой ренессанс, отголосок Россетти и Климта - эти письма сгорают на медленном рыжем огне. Я могу улыбаться, не сбившись с такта, ни с ритма, но потом написать безрассудные строчки тебе.
Между нами - тончайшая нить,
Ты - во мне - маетой внутривенною…
Как могу я тебя не любить?
Ты же - мир мой…
И жизнь…
И Вселенная…
Когда ты чувствуешь губы любви,
И нежные руки тебя ласкают…
Кричишь во всё горло счастью живи!
От сердца… Сильно руки сжимая.
И ты понимаешь что мысли о ней,
Тебе каждый день не дают покоя…
И каждый момент проведённый с ней,
Ты называешь своею судьбою.
позвольте мне вас написать?
не видя ни лица не тела,
но образ ваш с изяществом творца
я в мыслях у себя рисую смело.
вначале показался силуэт.
и понемногу красок добавляя
глаза пишу, в них вижу свет.
реснички подвожу как бы играя.
от краски алой кисти промочив
осмелюсь рисовать вашу улыбку.
она прекрасна. пульс мой подскочил.
рука дрожит, нет права на ошибку.
А волосы! их не возможно описать!
в них ветерок красиво так играет.
Игра теней и как же рисовать?
В палитре столько красок не бывает!..
Мне одиноко и тоскливо без тебя,
Схожу с ума, и вечерами тихо плачу…
Ведь счастье здесь! держи его скорей!
Ну почему не может быть иначе?
Ты далеко… Мне не достать рукой,
Желание одно не утолимо.
О как мне хочется сейчас побыть с тобой!
Немыслимо!!! и так необходимо!!!
Только когда вы отдаёте свою любовь, вы показываете, что у вас есть любовь,
только когда вы отдаёте свою жизнь - вы показываете, что у вас есть жизнь.
Однажды святого Августина спросили:
- Что делать, чтобы жить правильно?
Августин сказал:
- Люби. И тогда, что бы ты не делал, всё будет правильно.
Любовь и молитва - это не средства для достижения цели, это и есть цель.
Ощутить любовь к своему бытию и выразить благодарность за жизнь в молитве.
Она умерла в среду, а в пятницу он уже полюбил другую. Эта другая была лёгкой, почти невесомой, с тончайшими линиями голубых прожилок, едва заметных в мягком, текущем с небес медленной, медовой рекой, июньском свете. Он рассматривал её с нескрываемым интересом, словно она была первой и единственной в его странной, уже достаточно долгой жизни. Он сажал её на белый широкий подоконник и вглядывался в её тайны издалека, из другого конца комнаты, где старое глубокое кресло и он сам были единственным тёмным пятном в комнате, наполненной полуденным солнцем. Свет обволакивал её всю, её движения были осторожными медленными, она сидела на подоконнике тихо, не чувствуя ни смущения, ни опасности, ни его пристального взгляда. А взгляд его был очень пристальным. Ведь ему снова казалось, что именно в ней, такой восхитительной и светлой, заключена возможность понять, наконец, невероятную, удивительную первопричину мироздания. Где-то, в лазоревых тайниках её души, совершенно точно должен был быть заключен секрет летней листвы, ливня, голосов за окном, секрет утренней прохлады и дневного зноя, жизни и смерти, словом всего того мира за окном, находящегося сейчас рядом с ними, рядом с ней, рядом с ним…
Он так давно стремился разгадать эту тайну, что нить, ведущая его к истоку его первого осознания себя, и, следовательно, к истоку этой самой загадки давно была им утеряна. Она выскользнула из его рук в тот самый момент, когда он перестал искать ответы на все вопросы в самом себе. Ему казалось, что он безнадежно пуст и прост для того, чтобы считать себя причастным к божественному творению и провидению. И хотя он, как и каждый живущий, был причастен к ним самим фактом своего существования. Он был ещё совсем молод, когда в его доме начали появляться Они, нежные и трогательные, белые и тёмные. Они, словно жительницы иных миров, открывали ему путь в страны, полные поистине небесного очарования. Он любил их всех, или думал, что любит. В каждой из них он искал ту самую, единственную, рядом с которой алтарные врата будут распахнуты, грехи прощены и возвращены тому, кто отпустил их обоих однажды в эту земную юдоль слёз, гроз, страха и разочарования.
И вот прожили вместе уже несколько дней. Сначала ему казалось, что он невероятно счастлив. Он просыпался утром с надежно уже, казалось, забытым детским ощущением того, что день будет невероятно длинным и прекрасным. Что он, непременно, совершит в этот день что-то особенное… То, после чего его жизнь изменится, станет именно такой, какой он давно мечтал её сделать. Мечтал, но не мог. Мешали его собственные мысли, лень, которая длиной, тонкой, удивительно прочной и порочной лентой тянулась за ним, переходя из одного дня в другой, из старого года в новый. Понимание того, что и мысли и поступки можно прервать, просто начав любое утро с чистого листа, жило в нём. Но лень всегда была первой, и именно она постоянно шептала ему о том, что всё однажды сложится само собой, всё придёт в нужное время, нужно только немного подождать. Года текли тихо и незаметно, и только они, его летние, солнечные влюблённости давали ему надежду на будущее. Надежду, которая, на самом деле, давно была потеряна… Но хотел ли он знать об этом?
Днём она по-прежнему сидела на подоконнике, невесомая, с тончайшими линиями голубых прожилок, едва заметных ему самому. Щемящая нежность к ней всё ещё текла в его венах, но понимание того, что и она не откроет ему никакой тайны, уже пустило в его кровь густой и тягучий яд отравы и разочарования. Он всё ещё смотрел на неё с удовольствием, но мысль о том, что где-то есть другая, особенная, неповторимая, хранящая божественную тайну природы и самой жизни, уже посещала его ночами. Он не хотел верить ей, гнал её прочь, словно стаю голодных шакалов, ждущих уже обещанной им добычи. Но с каждым часом эта мысль становилась всё навязчивее, сильнее, безжалостнее. Она не давала ему уснуть до тех пор, пока он снова не принял это трудное, опустошающее душу и сердце решение - избавиться от её еженощного и ежедневного присутствия в его жизни. Снова признать этот опыт неудачным, и начать охоту за новой мечтой. Отпустив прежнюю в эфемерный, эфирный мир забвения, оставив в памяти только её легкое эхо, тончайшую вуаль её света и тепла, её обещания быть особенной.
В то утро он проснулся с тяжёлым ощущением того, что с каждой его утраченной мечтой мир тускнеет, делается чуть менее понятным и уютным. Книги, справочники, журналы в шкафах множатся, множится и пыль на них, пыль его комнате, в его жизни. И вот он уже встаёт, подходит к подоконнику и привычным, усталым движением берёт Её в ладонь. Крылья надо сложить осторожно, не касаясь внешней стороны пальцами, иначе сотрётся пыльца. И вот она, его любовь, уже в тончайшей колбе с точно подогнанной крышкой, и ваткой, надежно пропитанной эфиром. Три часа мучительного ожидания и всё будет кончено. Он достанет её из стеклянного плена, осторожно расправит её легкие, полупрозрачные, с тонкими линиями голубых прожилок крылья и, вздрогнув, пронзит её шелковистое, мягкое, но уже неживое тело тончайшей энтомологической булавкой. Только для того, чтобы затем снять со стены большую коллекционную коробку с пенопластовым дном и стеклом вместо крышки, и поместить туда ту, которая ещё недавно была для него источником радости и надежды. И вот он смотрит на неё с сожалением и горечью, пишет на длинной, тонкой бумаге её имя «Polyommatus icarus» и приклеивает его на дно коробки, полной таких же удивительных, когда-то живых и нежных созданий. Он вешает коробку обратно на стену, смотрит в окно и понимает, что выхода нет - ему снова придётся окунуться в этот мир голосов, лиц, звуков, трав и цветов. Ему снова придётся искать новую мечту, даже если кто-то в ночи опять тихо и грозно произнесёт эти слова где-то, совсем рядом с ним: «Она умерла в воскресенье, а во вторник он уже полюбил другую».
Приходит внезапно, словно удару Молнией
Волнует всю тебя изнутри.
Нанося на прямую, целясь в сердце
Создает без напора силу свою
Запутывает жестко, не оторваться,
Меняет местами, сметая все на своем пути;
Поймешь только Чувство
Необъятное, неподвластное Разуму,
Окутает всю тебя полностью, без остатка
Не отпустит, не познав ее смысл.
Попав в ее сети, не пытайся уйти,
Она безгранична, подобно Вселенной
Понять не пытайся, только почувствуй
Всю глубину Ее тайн
И наслаждайся мгновением, одаренное Ею …
В этом суть всего Прекрасного!
Та, что называется Любовью!
Нет смысла кричать, что люблю.
Нет смысла тебе звонить.
Снежинку ладошкой я тихо ловлю.
Растаяла.как трудно её заменить.
В другой. пусть узор расписной.
Но нет в ней тепла. один только холод.
Нет смысла. уйти с головой.
В то прошлое. где был ты когда-то дорог.
Нет смысла глядеть на закрытую дверь.
Там нет никого, одна пустота.
Нет смысла., что наступает рассвет.
Всю ночь .не смыкая глаза.
Но будет весна, там птицы поют.
И солнце… теплее греет.
Забуду о том. что была на краю.
Над пропастью. где тучи сереют…