Сегодня 9 мая.
Я не штамповал открытки, рассылая их одним кликом. Я даже не носил георгиевскую ленточку. Я не взывал к патриотизму, не говорил о тягостях войны. Я ничего не знаю об этом. Но я… вспоминал своего деда. Не на шумном параде, не под бутылку водки, не под салютом, а сидя в пустой комнате… один. Я вспоминал, как он смеялся, как мы играли в карты, как вместе ели кашу и смотрели телевизор… Я помню, момент, когда он перестал меня узнавать,…но я любил его. Мой дедушка не сдавался до самой смерти. Ведь потерять себя можно не только на войне, но и в жизни. Мой дед был сильным человеком, пусть не ветераном войны, но тем, кто заботился обо мне и никогда не падал духом.
Сколько же в лицах имен, историй, но неведомых нам, не узнанных, которые лежат внутри каждой души, но боящейся непонимания, осуждения, боли… не зная, что, быть может, в них и есть как раз нечто светлое, чистое, пусть и наивное, пусть и слабое, пусть и жестокое, но настоящее… И эта частица спрятана внутри нас, но ее можно увидеть на миг, неловко, скользко, внезапно… в улыбке старика, слушающего о покорении мира, в радости отца, смотрящего мультики, в молчании сына, обнявшего мать… Пусть эти истории не стираются, потому что они то, что мы потеряли, но обрели, не замечали, но заметили, не любили, но полюбили…
Я устала так жить.
И казалось. поставила точку.
Но память упорно. не дает мне забыть.
И режет меня в одиночку.
Оставила всё .живу новой жизнью.
Давно научилась дышать.
И только ночами. рисую я кистью.
Ту прошлую жизнь., где хотелось летать.
Казалось - смогла - тебя зачеркнула.
Не помню лица и цвет твоих глаз.
Давно чистый лист и свечи задула.
А ночью. опять схожу я с ума.
Хочу прикоснуться, прижаться губами.
И трепет души. согревая теплом
Взлететь как тогда., меж облаками.
Да нет я забыла., и это лишь сон.
Отстал от жизни? Жди следующей.
НИКОГДА не позволяйте своим ШИРОКИМ взглядам и УЗКОЙ … талии … ПОМЕНЯТЬСЯ … местами !!!
Любовь однажды встретила Разлуку
В ночи холодной вышло ночевать
Любви Разлука протянула руку
- Давай с тобою по свету шагать?
Любовь в ответ доверчиво кивнула
Открыла ей объятия свои
К Любви Разлука трепетно прильнула
Остаться рядом, что б на дни и дни
И ходят они об руку по свету
Подружки две, аж не разлить водой
Не сочинил поверь, я сказку эту
Я просто не встречал их по одной
Придет Любовь, ее подружка следом
Разлука, это спутница Любви
Никак нам не разрушить дружбу эту
Видать союз замешан на крови
Так и идут вдвоем они по миру
Порой неспешно, а порой спешат
То вроде бы прильнут к волне эфира
То выплеснут в лицо воды ушат
Поэтому проникнись сожаленьем
Любви ведь без Разлуки не бывать
И за любым сладкоголосым пеньем
Тебя Разлука будет обнимать
Ее объятья приторны и жарки
Целует так, аж выдавит слезу
Вся жизнь твоя, как мелкие помарки
Блуждание по сладостному дну
Люби, пока Любовь взгляд не отводит
Терпи пока Разлука давит грудь
Поверь что по одной они не ходят
И не желают, чтоб ты смог вздохнуть…
Я - слово, я - точка и я - многоточье.
Вселенная пикселей в небе экрана.
Я есмь. Существую. Проверено. Точно.
Хотя очень глупо, хотя очень странно.
Я - звук. Или отзвук. Знакомая тайна.
Смеюсь правой скобкой, а грусть - это левой.
Свободна побайтно, побайтно случайна, -
Я - в мире абсурда, я в нем королева.
Я - смайлик, стишок, полуночная птица.
Я - смазанный блик, я,-сердечная рана.
В два ночи спешу от тебя отключиться, -
Не то слишком поздно, не то слишком рано.
Он уходил…
Он уходил и снова возвращался, Просил прощения и руки целовал, Так мило, беззаботно улыбался, И говорил, как сильно тосковал. Она прощала, каждый раз робея, Сказать ему те важные слова- Что без него не хочет, не умеет, Что от него кружится голова! Он снова уходил, и снова возвращался, И клялся в неизбежности любви, С ней, как впервые долго целовался, Дарил ей ласки, нежные свои. И вновь ушел, оставив боль и холод, Захлопнул дверь, как в сердце нож вонзил, И ночи путь опять безмерно долог… И поняла она, что вовсе не любил. Взяла в кулак, все то, что наболело, Одела самый лучший свой наряд, И в жизнь другую так шагнула смело. Пусть даже сердце и душа болят… Но вот настал, тот день, когда пришел он снова, И как обычно, каялся, просил. Она сказала: «Я уже готова, С тобой расстаться, хватит теперь сил» Он замер, потерял дар речи. Она спокойно вещи отдала."" Ты будешь умолять о встрече" - Сказал он эти грубые слова. Но молча, не сказав ни слова, Открыла дверь, промолвив «Уходи!» Ответил он" Ну будь здорова!, Посмотрим, что там будет впереди" И он ушел, она стоять осталась, Не в силах сделать даже шаг, Что рухнул мир, сейчас ей показалось, И что дышать не сможет уж никак! Минуло время, высохли и слезы, Вперед с надеждой, прошлое ушло. А дома, в вазе красовались розы, И счастье в душу с радостью пришло! … А у него, все как-то не сросталось… Тогда он думал, то, что ерунда, Ему игрой нелепой все казалось, Что полюбить не сможет никогда! Менял он женщин, словно, как перчатки, И лживые признанья раздавал, Но лишь она на сердце отпечатки, Оставила, он это осознал. Он осознал, что любит больше жизни, Что хочет рядом быть лишь только с ней одной, Не допускал он ни единой мысли, Что очарован будет он другой. Проснувшись, как-то ночью, он решился, Собравшись, к ее дому побежал, Заметив в окнах свет, насторожился, Увидел, как другой уж целовал… ВОТ ТАК БЫВАЕТ В ЖИЗНИ ОЧЕНЬ ЧАСТО- ЧТО ЕСТЬ У НАС, НЕ ЦЕНИМ МЫ ПОРОЙ, А ПОТЕРЯВ, МЫ ДУШУ РВЕМ НА ЧАСТИ. И ЖИЗНЬ СТАНОВИТСЯ НЕНУЖНОЙ И ПУСТОЙ!
Copyright: Ольга Ткачева 2, 2014
Послевоенное детство. «Немецкий нож за кусок хлеба»
Первое воспоминание: мне три годика. Мать везет меня на поезде из поселка Могэс в детский сад на Пятницкой улице. Садик для детей сотрудников Мосэнерго, где мама трудится. До станции Карачарово, откуда мы ездили, еще и три с половиной километра идти надо было. Но когда приходили, смотрели, а там чудо и красота - паровые поезда. Тогда они еще ходили. Мама меня отвозила в сад на всю неделю, до субботы.
Помню 45-й год. Победу. Все паровозы в тот день загудели. Даже в нашем поселке слышно было. Люди закричали и побежали на улицу. Уличное радио на столбе объявляло, что кончилась война.
До 47-го была карточная система. Я один раз потерял все карточки на месяц. Мне тогда три или четыре года было. Вот мать лупила меня! Прямо по попе веревкой, а как же? И плакала. Есть было нечего, страна голодала.
Помню эти карточки на хлеб: 400 грамм - рабочая, 200 грамм - детская. Ничего, как-то выжили. Помню, ботву привозили на корм лошадям. А там «шлепочки», попки от морковок. Их и ели.
А еще идешь по поселку, у кого есть еда, тот угощает. Видят ребенка - сразу: возьми пирожок. Все друг другу помогали.
В поселке было десять или одиннадцать бараков, это значит двадцать, может, тридцать комнат. И керосин стоял у каждой двери в коридоре, чтобы в лампы наливать. Мы жили в бараке номер три - я и мама. За водой ходили на колонку.
Мама работала то в первую смену, то во вторую. Оставляла меня на соседей. Все так делали.
В 49-м я пошел в школу. В этот год продукты стали покупать, но муку давали по три килограмма в месяц на человека. Моя первая учительница брала меня с собой, чтобы побольше муки дали. «У меня сын на иждивении!» - говорит. И ей давали. Так мы убегали с уроков с ней и стояли в очереди за мукой.
Хоть все голодали, в школе было хорошо. Там давали завтраки: макароны и чай. К детям тогда было особое отношение. Чужих детей не было.
Я помню, расспрашивал Вовку Карасева: «Чего у тебя мамка такая толстая?» Не понимал, что она пухнет от голода, маленький ведь был. А у Вовкиной мамы, тети Марфуши, трое детей было. Она, чтобы их прокормить, собирала очистки картофельные и варила. На заводы «Клейтук» и «Новый мыловар» свозили кости животных: черепа коров и всякое другое. Вот тетя Марфуша их собирала и тоже варила, чтобы детей кормить. Мимо их дома проходил и слышал запах, как кости варят. Я этот запах терпеть не мог.
Еще у Вовки Карасева был старший брат. Он умирал с открытой формой туберкулеза у нас за стенкой. Всего 21 год парню был. Он кашлял, а мы боялись.
Люди умирали чаще всего просто от голода. Помню, как маленьких хоронили, младенцев совсем. Гробов им никто не делал. Хоронили в простынках. И тетя Марфуша умерла, помню, как хоронили. Я не понимал тогда.
Школы были раздельные. Ходишь, как в резервации, одни мальчишки. Все ходили стриженые - от вшей. Вся ребятня курила. На первой парте было плохо сидеть: там учительница била по пальцам указкой. Работали в школах и учителя-фронтовики - искалеченные, кто без руки, кто без ноги. Историк, географ у нас такими были.
Никто не кичился орденами, не принято было.
Я учился в третью смену, потому что школ было мало и все они были очень загружены. Третья смена кончалась в 11 вечера. Домой мы возвращались из деревни Хохловка, где была школа, через кладбище. Один раз иду, вижу, как из-за памятника вышел мужик. Говорит: «Мальчик, тебя мама зовет». Напугал он меня здорово. Тогда много всякого народа шаталось. Опасно было. Домой я бежал - только пятки сверкали.
Друг у меня был из немцев, не помню, как звали. Пленные немцы в соседнем бараке жили. Их, конечно, охраняли, но не сильно. Они булыжники тесали и ходили вечно голодные. Один раз выхожу я из дома, а у меня целый ломоть хлеба. С маслом и солью. Богатство! Немец этот говорит: «Дай хлеба, дай!» и мне перочинный ножик протягивает немецкий. Настоящий! Отдал за простой кусок хлеба. Эх, жалко, сперли потом в пионерлагере этот нож.
Так и жили все вместе: работники Мосэнерго, пленные немцы и «ремесленники».
Ремесленниками назывались парни лет по 12−14, то есть повзрослей меня. Их звали ремесленниками, потому что они в школу уже не ходили, а работали на Сольбазе на простых должностях, вроде как ремесло получали. Они тоже голодали. Мать чего-нибудь если испечет, обязательно им давала. Их там 30−40 мальчишек было, и все спали в одной комнате - места не хватало. Но комната большая была, как спортзал.
Однажды они с базы мешок соли уперли. Стучат нам в окошко: «Теть Клав, мы соль притащили, нужно?» Ну, она отсыпала сколько надо. А у них по дороге, видимо, мешок за что-то зацепился, и от самой Сольбазы дорожка образовалась. По этой дорожке милиция и пришла. Забрали тех ребят. С воровством здорово тогда боролись.
А воровали в то время все.
Школу с пацанами прогуливали, потому что жрать хотелось, и шли воровать. Шли на Желатиновый завод. Туда привозили по Окружной Московской железной дороге вагоны с черепами и костями животных для переработки. Все это сваливали на железнодорожной насыпи. Эти кости можно было сдать в ларек «Утильсырье», где сидел дядя Егор. За один килограмм костей давали 40 копеек. Я мелкий был, юркий. Пролезал между вагонами и под вагонами. Поэтому я и лазил. А там охранники были с ружьями. Во взрослых они на поражение стреляли. В детей нет. Только «щелк» затвором, чтобы испугать. Видят же, что мелкий еще.
Объединили нашу школу с девчачьей в шестом классе. Было стыдно учиться с девчонками. А в седьмом или восьмом классе я впервые ел курицу.
У нас был клуб и духовой оркестр при нем.
Руководитель оркестра Николай Иваныч все пытался парней в армейские оркестры пристроить, чтоб служба полегче была. Поэтому играть он старался научить всех. А еще в клубе фильмы показывали. Для тех, кто состоял в оркестре, вход на фильмы был бесплатным. Но тетя Тоня Митрофанова была завклубом и детишек пускала бесплатно. Мы усаживались на пол и смотрели кино. Я очень любил мелодии из фильмов запоминать.
Николай Иваныч посмотрел как-то на меня и говорит: «Возьмите ему аккордеон». А я сдуру: «На скрипке играть хочу». Просто аккордеон носить тяжело было, а я маленький был. Мне четыре года было, когда я в клуб ходить стал и к музыке приобщился.
Аккордеон мне мать купила в 47-м году у этого самого Николая Ивановича. Мне тогда уже было пять лет. Николай Иваныч сначала продавать не хотел. Тогда фильм шел «Прелюдия славы», в фильме мальчик мелодию играл - ужас как красиво. Я сидел в клубе, слушал. Николай Иваныч говорит: «Можешь?» Я: «Могу». И на слух подобрал мелодию и сыграл ему. И он мне за это продал аккордеон, на котором я играю до сих пор.
Не задумывайтесь, почему же человек сделал вам то или
иное? Достаточно - понять одну простую истину: Обиженные, пытаются обидеть… Счастливые - осчастливить…
К сожалению, многие обменивают за гроши собственное мнение на согласие с чужой точкой зрения.
Мы настолько хорошо умеем отдыхать - что нам необходимы выходные после выходных.
Нераскрывшиеся бутоны одинаково прекрасны.
заживают порезы и раны, душа заживает.
изменяются принципы, время, сужденья и быт,
я меняю тебя на других и себя меняю,
потому что собой
без тебя
невозможно быть.
с каждым муторным утром встаю все черствей и злее,
огрызаюсь, курю и не чувствую больше грань,
а под ребрами где-то,
немного души левее,
вместо мякоти красной -
рассохшаяся кора.
ни весна не разбудит любовь,
ни пришествие лета.
жизнь впадает в тяжелую кому,
в кошмарные сны,
не осталось ни сердца во мне,
ни стихов,
ни поэта,
чертыхаюсь,
грешу
и плюю на чужие кресты.
мы же были с тобою друг другом зимою согреты.
как же так угораздило к лету забыть, остыть?
Жизнь - это отпуск. И его надо проводить с теми,
кого любишь, и с теми, кто любит тебя.
&