Целую ночь соловей нам насвистывал,
Город молчал и молчали дома…
Белой акации гроздья душистые
Ночь напролет нас сводили с ума.
Сад весь умыт был весенними ливнями,
В темных оврагах стояла вода.
Боже, какими мы были наивными,
Как же мы молоды были тогда!
Годы промчались, седыми нас делая…
Где чистота этих веток живых?
Только зима и метель эта белая
Напоминает сегодня о них.
В час, когда ветер бушует неистово,
С новою силою чувствую я:
Белой акации гроздья душистые
Невозвратимы, как юность моя!
Белой акации гроздья душистые
неповторимы, как юность моя…
«Друзьям - всё, врагам - закон»
Франсиско Паулино Эрменехильдо Теодуло Франко Баамонде
Нет более странного времени,
Чем между зимой и весной.
Мы, люди крылатого племени,
Все маемся в клетке резной.
Озябшие души пытаются
Согреться в любимых зрачках,
А строки толчками и тактами
Забьются в весенних руках.
Они, может мартом согретые,
Посыпятся бисером в жизнь,
Иль горькими будут, как реквием,
Что в паузах прячет: «Вернись»…
Любила повторять моя красавица-мама. Что она могла знать… С высоты её ног, с глубокого декольте её платья, так роскошно обнимающего её прелестную фигурку, не было видно, таких как я. Такие как я уже давно были затоптаны её шпилькой. Мне повезло, что я её дочь. Пока, ещё жива. Или не повезло.
Я спряталась под кроватью и подсматриваю за мамой. Она докрашивает свои и без того прекрасные губы, накидывает на мягкие плечи шёлковый платок и сбегает вниз по ступенькам нашего летнего деревянного домика. У калитки её ждёт мужчина в бежевом костюме с красной розой в руке. Он шепчет ей что-то на ухо, отдаёт цветок, она смущённо смеётся и садится в его машину без верха. Ищет меня в маленьком окошке чердака, где я люблю сидеть, машет мне рукой. Они уезжают.
В моём распоряжении целый вечер. И ночь. Кукла по имени Кутузов и кулёк с овсяным печеньем. Ещё есть бродячие собаки, которые любят гулять около нашего дома. Соседи привыкли к молчаливой девочке с куклой, у которой выколот один глаз. Привыкли, но не замечают; закрывают двери, когда девочка проходит мимо их домов со стаей бездомных собак.
У меня есть море, жёлтый песок под ногами. И продырявленная, выброшенная штормом лодка, под ней я люблю прятаться. Люди - они очень навязчивые. Учатся говорить, а потом не могут научиться молчать. В молчании больше. Неужели они этого не понимают? Помолчите с любимым день, два, неделю. Вы о нём многое узнаете. И он о вас. Проговорите без умолку с неделю и останьтесь чужими. Станьте чужими. Да, вы узнаете, что творится в вашем холодильнике, в мире, но, то, что внутри у обоих, так и останется в утробе каждого.
У меня есть Дато. Он любит впускать свою руку в мои волосы и накручивать на пальцы локоны. Я люблю его, а он…
Мне двенадцать. Первые месячные, первые прыщи. Мне тяжело с другими, мне тяжело с собой. Молчать тяжело и говорить трудно. Не молчу, говорю с собаками и с Кутузовым в зеленом в белый горох платье.
Мама приедет под утро, зайдёт на цыпочках в комнату, держа туфли в одной руке, ридикюль в другой, снимет одежду и ляжет рядом со мной. Как маленькая. Я укрою её, чтобы тепло было, и буду долго смотреть на неё. Любить буду, жалеть, ненавидеть. А потом поставлю чайник и сделаю омлет на двоих из одного яйца с укропом и щедрой щепоткой кориандра. Как она любит. Я не люблю, но так приятно смотреть, как она любит. И я полюблю тоже.
Пожилой сосед подарил, наверное, из жалости ко мне… Подарил старый патефон, и вскоре из него зазвучали пластинки с индийскими песнопениями, которые я принесла со свалки. Пожилой сосед некрасивый с бородавками, гнилыми зубами, утром он вышел на наше крыльцо и закурил. А мама вынесла постель и начала стирать при нём. Мне стало противно, я вырвала на его туфли. Видимо, они были у него единственными и недешёвыми, потому что он дал мне пощёчину. И ушёл домой завтракать. К жене, детям и внукам.
Теперь патефон индийские песнопения играет на свалке, над ним летают одичавшие голодные чайки. А пожилой сосед давно не приходил. Денег стало меньше.
Мы уезжаем из моего Крыма в город без моря, с серым небом и бледными людьми. Слышала, там люди улыбаются редко, бродячих собак расстреливают, но мама говорит:
«Сколько раз ты начнёшь с чистого листа, столько раз ты человек».
Я оставляю Дато записку под нашей лодкой. Он прибегает в последнюю секунду. Автобус вот-вот приедет. Успел! Моё сердце бьётся так сильно, как никогда раньше. Дато падает на колени и признаётся в любви… моей маме. Как будто сердце остановилось. Но, я живу. Жива. Отхожу за угол. Пусть поговорят.
В этом сером городе с серыми домами, с серыми людьми и серыми птицами… Мы живём. Мужчины нам рады. Женщины - не очень. Обливают маму зелёнкой. Меня обзывают тоже. Коммунальная квартира.
Мне остаётся воровать книжки из библиотеки с зелёными лампами, тяжелыми стульями и дружить с кошкой по имени Марфа. Её так назвала набожная соседка из двери напротив, полька по национальности, в честь сестры Лазаря из Вифании, в доме которого останавливался Иисус Христос. Но наша полосатая Марфа оказалась блядью, - всё время ходит с пузом. Потом котят топят. Всех до единого. В большом тазике, на кухне. А после, варят в нём смородиновое варенье и вываривают пожелтевшие простыни с пододеяльниками.
Мою маму тоже назвали Марфой. Когда крестили. Священник настоял. Сказал, что это имя принесёт ей счастье.
За эти шесть лет, что мы живём в этом городе, можно было спиться. Здесь спиваются все. Или выкинуться с верхнего этажа недостроенного панельного дома с серыми блоками из бетона. Но я сижу в голубой двадцать первой Волге с поцарапанным олененком на капоте. Кое-как кручу руль и жму на педали, когда нужно. На заднем сидении коробка, в которой лежит Марфа и её четверо ещё слепых нагульных детей. Таких как я. Меня тоже можно было… если бы тазик оказался рядом.
Мы не знаем - куда ехать. Нас никто и нигде не ждёт.
А, может, и ждёт. Кто-то. Где-то. Очень сильно ищет и ждёт. Не я одна нуждаюсь в другом. Этот другой также нуждается в ком-то. Я могу стать его костылём, как и он моим…
Быстро и легко можно получить только пи*дюлей. На остальное наберитесь терпения.
Дача близко, дача рядом!
Выходной теперь, вопрос.
На меня туда есть спрос!
Поскорей бы в олигархи, чтоб бабла немеренно.
Закупил бы гасторбайтра, я аул намеренно!!!
Пусть не будет в ночи места этому горькому дыму,
Стайка призрачных рифм и уютный такой полумрак.
Две души. И весна бархат неба на крылья накинет,
Чтоб не тешила их белизна всех досужих зевак…
Мы многого не ценим и за многое переплачиваем.
Если мы не считаем себя умнее других, то называем это человечностью,
если считаем - глупостью.
Подарил жене на день рождения НОВУЮ АУДИ А6 .НЕ приняла - цвет не понравился. Теперь не знаю что с нею делать, не пропадать же добру?!
Без промаха стреляет только радикулит.
На ЗЕМЛЕ есть только две нации: ПЛОХОЙ человек и ХОРОШИЙ !!!
В те далекие годы нередко случалось, что иной мудрец сеял в своей книге семена богатства и почета, но пожинал - увы! - одни только неисчислимые бедствия. По этой причине мудрецы были крайне осторожны в словах и мыслях, что видно из примера благочестивейшего Мухаммеда Расуля-ибн-Мансура: переселившись в Дамаск, он приступил к сочинению книги «Сокровище добродетельных» и уже дошел до жизнеописания многогрешного визиря Абу-Исхака, когда вдруг узнал, что дамасский градоправитель - прямой потомок этого визиря по материнской линии. «Да будет благословен аллах, вовремя ниспославший мне эту весть!» - воскликнул мудрец, тут же отсчитал десять чистых страниц и на каждой написал только: «Во избежание», - после чего сразу перешел к истории другого визиря, могущественные потомки которого проживали далеко от Дамаска. Благодаря такой дальновидности указанный мудрец прожил в Дамаске без потрясений еще много лет и даже сумел умереть своей смертью, не будучи вынужденным вступить на загробный мост, неся перед собою в руке собственную голову наподобие фонаря.
ОЧАРОВАННЫЙ ПРИНЦ
Существует старинное предание, утверждающее, что самое дорогое в жизни - свобода. Это неправда. Абсолютная ложь. Трагическое заблуждение, приведшее к закату и гибели демократии в XX веке. Все пышные эксперименты провалились, потому что людей призывали верить: достаточно проголосовать за что-нибудь, и они это получат: Без страданий, пота и слез. Свобода сама по себе ничего не значит. Потому что за все надо платить. Даже возможность дыхания мы покупаем ценой усилий и боли первого вздоха.
Я рада что в моей жизни когда-то был такой человек как он Который истерзал душу, потрепав как плюшевого мишку…
Доверчивую мягкую игрушку, заставил плакать с дождём в унисон…
Потом на помойку выбросил, как ненужную безделушку…
Я рада, я стала сильней под натиском боли предательства,
И сына учу я беречь игрушки ещё с моего светлого детства,
Жить своей головой и с честью преодолевать обстоятельства,
Моя теперь цель чтоб «Спасибо мама» сказала его невеста…
Жизнь не бывает тяжелой или лёгкой.
Это как с ведром - чем оно полнее, тем тяжелее.
Чем лучше натренированы твои мышцы, тем легче даётся ноша.